Закрити
Відновіть членство в Клубі!
Ми дуже раді, що Ви вирішили повернутися до нашої клубної сім'ї!
Щоб відновити своє членство в Клубі — скористайтеся формою авторизації: введіть номер своєї клубної картки та прізвище.
Важливо! З відновленням членства у Клубі Ви відновлюєте і всі свої клубні привілеї.
Авторизація для членів Клубу:
№ карти:
Прізвище:
Дізнатися номер своєї клубної картки Ви
можете, зателефонувавши в інформаційну службу
Клубу або отримавши допомогу он-лайн..
Інформаційна служба :
(067) 332-93-93
(050) 113-93-93
(093) 170-03-93
(057) 783-88-88
Якщо Ви ще не були зареєстровані в Книжковому Клубі, але хочете приєднатися до клубної родини — перейдіть за
цим посиланням!
Вступай до Клубу! Купуй книжки вигідно. Використовуй БОНУСИ »
УКР | РУС

Зархуна Каргар — «Зари. Мне удалось убежать»

***

Рассказы, собранные в этой книге, позволят читателю окунуться в атмосферу незнакомого общества, устанавливающего свои правила, и понять, что значит жить в одной из самых бедных и опасных стран мира. Вы узнаете, о чем молятся невесты перед первой брачной ночью, что значит быть отданной в другую семью в качестве оплаты и каково пришлось тем женщинам, кто решился открыть свое сердце мужчине.
Я расскажу вам о женщинах, которым приходится одеваться в мужскую одежду и вести себя как мужчины, потому что они хотят защитить свои семьи, открою, о чем мечтает молодая девушка, пытаясь закончить в срок ковер, который она не в состоянии поднять. Значит ли, что афганская вдова ищет себе нового мужа, если она пользуется косметикой? А как живут кочевые племена кучи? Ответы вы найдете в этой книге.
Я надеюсь, что вы, как и я, поймете, что культура Афганистана богата и многогранна. В этой стране проживает много разных народов, и каждый из них интересен по-своему: турки и узбеки ткут красивые ковры, хазары шьют одежду, таджики — одни из самых лучших поваров, а пуштуны — непревзойденные поэты. И все эти люди хотят одного: чтобы остальные народы признали их равными себе.

1

Моя история

Рассказ беженки

Раньше я верила, что, когда буду жить в Лондоне, забуду обо всех своих проблемах и буду самым счастливым человеком на земле. Какой же наивной я была!
Да, я пережила ужасы войны, потеряла свой дом и родину, но даже теперь, слыша о войне в новостях, я понимаю, что не забыла ничего — эти воспоминания надежно спрятаны в глубинах моей памяти, но готовы всплыть в любой момент. Вспоминать об ужасах прошлого легче в кругу семьи, но так как мой брак сложно было назвать счастливым, я не могла забыть о прошлом и начать жизнь с чистого листа.
Женщине из Афганистана нелегко выжить в Лондоне.
Иногда я просто сижу в своей маленькой комнатке в южной части города и думаю о том, как непредсказуема жизнь. Воспоминания о детских годах вызывают у меня улыбку, а вот то, что происходило со мной в подростковом возрасте, заставляет мое сердце сжиматься от жалости к самой себе. А когда я думаю о войне… когда я думаю о том, что было тогда, мне становится страшно. Что, если это случится снова? Сможем ли я и моя семья выжить, если это повторится?
Когда я пытаюсь отогнать эти мысли, картины прошлого встают перед моими глазами, хотя с тех пор моя жизнь сильно изменилась.
Конечно, в моей жизни были и светлые моменты. Я была дочерью министра афганского правительства и ни в чем не знала отказа, но потом стала беженкой, одной из тысяч, ищущих приюта в чужой стране. Удача то улыбалась мне, то ускользала, оставив после себя горечь отчаяния.
У моих родителей было четыре дочери, я была второй.
Я получила прекрасное образование в современной школе в Кабуле, построенной русскими. Мой отец был политиком, а мать — домохозяйкой. Благодаря высокому положению отца мы жили в доме, построенном еще во времена Советского Союза, где было электричество, горячая и холодная вода, отопление и канализация — удобства, о которых многие мои соотечественники могли только мечтать.
Жизнь тогда казалась прекрасной. Отец много работал.
Будучи главой национальной радиостанции, он отслеживал выход программ. Моя мать вместе со служанкой вели хозяйство и воспитывали нас, девочек.
Утром я шла в школу вместе с двумя узбекскими девочками, Фрештой и Зайнаб, которые жили по соседству и были моими подругами. Иногда мне хочется вернуться в то беспечное время. Но даже тогда я понимала, как тяжело приходится моей матери.
Нам было хорошо вместе, но все же я и мои сестры чувствовали, что без брата мы не можем считаться полноценной семьей. То, что мы хорошо вели себя и прилежно учились, не могло изменить того факта, что мы девочки. Мой отец был образованным человеком без предрассудков, и его не волновало мнение других относительно того, что сын намного важнее дочери, но общество, в котором мы жили, не могло не наложить на нас своего отпечатка.
Это было в конце восьмидесятых. Моджахеды — афганские националисты — становились все сильнее и грозились свергнуть правительство, возглавляемое президентом Наджибуллой, которому русские помогли прийти к власти. Тогда я была еще ребенком и не понимала, что происходит в нашей стране. Меня не волновало, кто с кем воюет, какая партия захватила власть и что творится в отдаленных провинциях и деревнях.
Я думала о моджахедах, как о диких животных, ведь они, вероятно, считали членов нашей семьи неверными из-за того, что мы поддерживали немусульманское правительство. Я была дочерью человека, который для них был предателем, за это его хотели убить.
Однако, хотя истории, которые мои друзья рассказывали об ашрарах (так правительство называло моджахедов, это значило «люди, которые поддерживают насилие») и пугали меня, я не думала о войне. Все, чего мне хотелось, — это ходить в хорошую школу, красиво одеваться и жить счастливо со своей семьей. И дети других политиков, учившиеся со мной, хотели того же. Большинство наших учителей тоже тем или иным образом были связаны с правительством. Мы были элитой, которую до поры до времени не беспокоили проблемы простых людей. Но вскоре все изменилось.
Тогда моджахеды почти каждый день взрывали снаряды в районе Кабула. Они хотели свергнуть нынешний парламент и захватить власть, поэтому пытались посеять панику и чаще всего подрывали базары, больницы и школы — те места, где количество жертв среди гражданских могло быть наибольшим.
Вскоре мы, дети, привыкли к этому, и когда неподалеку раздавался взрыв, мы следовали за учителем в коридор, так как считалось, что там более безопасно.
Но летом 1989 года один из таких снарядов навсегда изменил мою жизнь. Бомба попала в коридор нашей школы, взрыв был очень мощным. Я находилась неподалеку и чуть не оглохла от грохота. Я до сих пор помню этот звук. Все было заполнено черным дымом и пылью, я задыхалась от запаха паленой резины. Дети и учителя в панике метались, не зная, что делать.
Я увидела кровь и испугалась, но вскоре поняла, что это кровь другой девочки. Моя одноклассница лежала без сознания в луже крови.
Я навсегда запомнила этот взрыв. После того как подруга умерла у меня на глазах, я впала в депрессию.
Мой отец заплатил одному из самых лучших докторов в Кабуле за мое лечение, и каждый четверг я должна была ездить в его клинику. Вскоре я стала ненавидеть четверг, потому что на этот день мне назначили электрошоковую терапию. За кабинетом доктора была комната с кроватью и электрошоковой аппаратурой.
Я ложилась на кровать, и к моим вискам прикрепляли провода с ватой на концах, холодной и мокрой. Когда аппарат включали, острая боль пронзала мое тело.
Первое время я не могла заставить себя пойти в школу и пропускала занятия. Я училась все хуже и стала избегать друзей — я боялась привязаться к ним, ведь однажды они тоже могли погибнуть. Постепенно я полностью замкнулась в себе. Я уже не была той веселой и подвижной девочкой, которую знали мои одноклассники, и они стали сторониться меня, называя меня «девана», что значит «сумасшедшая». Я так боялась, что вторая бомба наверняка убьет нас всех, что, когда играла на улице с сестрами и другие дети начинали шуметь, меня охватывала паника. Я даже боялась играть с Фрештой и Зайнаб, а вскоре узнала, что они сами не хотят играть со мной, считая меня ненормальной.
Я не могла забыть того, что пережила, не могла избавиться от страха, что это повторится, но когда я обратилась к своим друзьям за помощью, они оттолкнули меня. Такое отношение ранило меня, из-за этого я слишком быстро повзрослела, но чувство одиночества осталось со мной. Мне до сих пор больно вспоминать о том, как мои подруги поступили со мной, хотя я понимаю, что, будучи детьми, они не понимали, как мне нужна их поддержка.
В тот период своей жизни я проводила большую часть времени с матерью и очень сблизилась с ней. Мы часто ходили вдвоем на свадьбы и праздники, и вскоре я привыкла к обществу взрослых. Как раз тогда моя мать снова забеременела и родила мальчика — моего любимого братика. С его рождением жизнь стала налаживаться.
Я немного успокоилась, а моя мать была на седьмом небе от счастья — ведь наконец-то родился долгожданный сын! Два года спустя, в 1993 году, родилась моя младшая сестра. Это случилось в самый разгар гражданской войны в Кабуле, поэтому, хотя мои родители и надеялись на рождение второго мальчика, на этот раз пол ребенка был не так важен.
В то время разные террористические группировки сражались друг с другом, надеясь получить контроль над Кабулом. Районы города были захвачены повстанцами разных национальностей. Пуштуны были самыми многочисленными и входили в состав Исламской партии Афганистана, возглавляемой Гульбеддином Хекматияром. Северный альянс состоял в основном из таджиков, которые были второй по величине этнической группой. Его лидерами были Бурхануддин Рабани и Ахмад Шах Масуд. Хазары создали группировку, называвшуюся Хезби вахдат, а руководил ею Абдул Али Мазари. Узбекскую группировку под названием Джунбиш возглавлял Абдул Рашид Достам. Все эти организации когда-то участвовали в джихаде, в результате чего было свергнуто прокоммунистическое правительство Афганистана. После вмешательства США ситуация изменилась — повстанцы разбились на небольшие группы, которые вели между собой ожесточенную борьбу за власть. Тот район Кабула, где я жила, был разделен между узбекскими повстанцами и Северным альянсом. После развала Советского Союза снова вспыхнули межрасовые конфликты. Каждая группировка хотела захватить власть, и их лидеры специально разжигали у своих людей неприязнь к другим народностям, населявшим нашу страну. Стычки между враждебно настроенными группировками участились, и бомбежки были уже делом привычным.
Когда в городе стало немного спокойнее, мы оделись во все черное, покрыли головы шалями и пошли в школу. Мы испугались, увидев там бородатых мужчин с автоматами. Бюсты Ленина, которые раньше стояли в классах, теперь были подвешены к веткам дерева.
Мужчины с автоматами сказали, что такая судьба ожидает всех коммунистов. Через некоторое время стало ясно, что девочки могут быть изнасилованы и даже убиты лишь за то, что они ходят в школу. Среди лидеров различных группировок стало модным похитить любую приглянувшуюся ученицу. Я и мои сестры были тогда еще маленькими и избежали этой участи, но понимали, какая угроза нависла над старшими девочками. К примеру, один из моджахедов попытался изнасиловать девочку по имени Нахид, жившую неподалеку от нас. Он вломился в квартиру на шестом этаже, где жила ее семья, и Нахид, пытаясь спастись, выпрыгнула из окна и разбилась насмерть.
На следующий день ее соседи в знак протеста устроили шествие с ее телом. Мы с сестрами были ужасно напуганы, но жизнь продолжалась, женщины по-прежнему выходили на улицу, однако теперь — всегда в сопровождении мужчины. Все меньше девочек ходило в школу, а женщин — на работу.
Постепенно жизнь изменилась. Школьницы стали одеваться в черное, сменив короткие юбки и платья на длинные свободные одежды; не только учительницы, но и ученицы должны были покрывать голову шалью, хотя хиджаб был обязательной частью одежды женщины лишь после достижения ею половой зрелости.
Расписание уроков тоже изменилось. У нас появились учителя-арабы, мы изучали ислам и начали учить английский язык вместо русского. Некоторым девочкам, в том числе и мне, повезло больше — родители были в состоянии нанять нам репетиторов, которые рассказывали о нашей религии, но другим было сложно заучить отрывки из Корана, и они не могли произнести ни одного слова на арабском.
Нам постоянно устраивали проверки и тех, кто не знал калама — дисциплины, объясняющей догмы ислама, наказывали и высмеивали, называя коммунистами, которые не знают своей религии и не уважают традиций своего народа. Но менялась не только система образования — вся страна была разделена между разными группировками.
Кабул также был поделен на части. К примеру, наш район контролировали люди генерала Рашида Достама, а в соседнем властвовал Северный альянс, там командовал Ахмад Шах Масуд. Восточную часть Кабула в то время контролировала Исламская партия Афганистана под предводительством Гульбеддина Хекматияра, еще один район был захвачен хазарской группировкой Хезби вахдат.
И снова жизнь моего отца изменилась не в лучшую сторону — он ведь раньше был сторонником всеми презираемого теперь Наджибуллы, поэтому все группировки считали его предателем. Большинство его друзей уже бежали из Кабула, у него не было работы, а его четыре дочери быстро росли. В то время семьям с дочерьми было нелегко. Я помню, что когда моей младшей сестре было несколько месяцев, я заботилась о ней, и моя мать часто говорила мне, чтобы я хорошо следила за ней, тепло одевала, иначе она может заболеть, но на самом деле она гораздо больше переживала за своих старших дочек. Все мы слышали истории о женщинах, которых насиловали или похищали, и мои родители боялись за нас. Война разгоралась все сильнее и сильнее, а мы становились все беднее. Мой отец больше не мог ждать и покинул страну. Как раз наступила зима, похолодало, а стычки между группировками участились.
В то время мне было десять лет, я помню, что мы жили на верхнем этаже пятиэтажного здания. В мирное время наша квартира считалась престижной, потому что из окон открывался прекрасный вид и летом у нас было прохладнее, чем на нижних этажах, но в военное время месторасположение нашего жилища делало его опасным. Теперь мы постоянно находились дома.
Мы больше не ходили в школу, потому что там разместили беженцев из окрестностей Кабула. Хотя война заставила людей находиться вместе, они далеко не всегда были готовы помочь ближнему. В нашем доме жили еще десять семей. Когда начиналась бомбежка, мы все собирались на третьем этаже. Я и остальные дети садились на пол в коридоре, закрыв перед этим все двери, находившиеся поблизости, чтобы, если в здание попадет бомба, осколки стекла и обломки мебели не могли вылететь из квартир и ранить нас. Этому нас научили мужчины, которые время от времени выбирались из здания, чтобы узнать о ситуации в городе.
Они рассказали нам, что большинство серьезных ранений были получены осколками стекла.
У наших соседей тоже были дочери нашего возраста, и мы с сестрами часто садились рядом с ними и обменивались историями, чтобы скоротать время. Мазган, девочка с третьего этажа, была самой храброй из нас и лучше всех рассказывала страшные истории.
Она пугала нас привидениями, хотя теперь я понимаю, что это был ее способ забыть о страшной реальности и не думать о том, что она в любой момент может погибнуть. Как и у Шахерезады, истории Мазган не заканчивались. Мы ловили каждое ее слово и просили рассказать нам, что случилось дальше, но она всегда останавливалась на самом интересном месте.
Дети слушали истории Мазган, а мужчины каждый вечер собирались у радио, чтобы узнать новости, которые передавала Би-би-си. Из-за того, что электричество отключили и у нас был лишь один приемник, работавший на батарейках, все должны были молчать, пока слушали новости. Ведущий рассказывал о том, сколько бомб было сброшено в тот день, куда они попали, какие группировки моджахедов над какими районами захватили власть. Мы часто слышали знакомые названия улиц, пострадавших от бомбежки, но не могли выйти и увидеть все это своими глазами — мы были пленниками наших собственных домов. Когда новости заканчивались, Мазган всегда хватала приемник и переключала его на другую волну, на которой транслировалась веселая музыка. Пока мы, девочки, танцевали, мужчины обсуждали ситуацию в стране. Ни у кого из них не было работы, а деньги и съестные припасы быстро подходили к концу.
Для моей матери этот период был очень тяжелым, ведь моего отца уже не было с нами — он бежал в Пакистан после того, как некоторые из его бывших коллег были убиты или похищены. Еще до того, как он уехал, однажды ночью мы услышали стук в дверь.
Моя мать посмотрела в дверной глазок и увидела мужчину с автоматом. Его лицо было закрыто платком.
Она спросила, что ему нужно.
— Открой дверь. Я хочу поговорить с Акбаром Каргаром, — ответил он.
Мать не открыла дверь и не позволила отцу поговорить с мужчиной. Мы так и не узнали, кто это был. Возможно, он был обычным вором, но с тех пор, если кто-то приходил, чтобы поговорить с моим отцом, мы сильно пугались. Мы жили в постоянном страхе, не зная, переживем этот день или нет.
Вскоре после того, как мой отец уехал из Кабула, он написал нам, что благополучно добрался до Пешавара, но после этого мы некоторое время не получали от него вестей. Он должен был написать нам, как к нему добраться, и моя мать не знала, что ей делать.
Нам, детям, было гораздо проще — мы делали то, что говорила нам Мазган. Она включала музыку, а мы все хлопали в ладоши. Сейчас я понимаю, что наше поведение, скорее всего, раздражало взрослых, которые размышляли о более серьезных вещах. Я помню, как мама Мазган ругала ее.
— Мазган, у тебя нет совести! Разве ты не понимаешь, в каком мы положении? У нас почти не осталось еды. Мы можем погибнуть. Ты должна учить девочек молиться о том, чтобы война побыстрее закончилась, — упрекала она дочь.
Но Мазган не слушала ее.
— Мне все равно, и к тому же я не хочу умереть в печали. Кто знает, может быть, мы все погибнем этим вечером, но я хочу умереть, танцуя. Я хочу умереть счастливой. А ты умрешь, сетуя на жизнь.
После таких заявлений мать Мазган отбирала у нее радио, не обращая внимания на наши мольбы.
— У твоего брата больше нет батареек, а нам нужно знать последние новости, — говорила она.
В то время как родные люди выясняли отношения, в городе велись бои. В конце концов нам пришлось оставить наш дом, потому что район, в котором он находился, стал полем битвы двух враждующих группировок.
Мы переехали в другую часть Кабула, шахринав — новый город. Шахри-нав располагается в центре Кабула. В то время он считался более безопасным местом, чем старый район, где мы жили. Мы переехали вместе с тремя семьями, не взяв с собой ничего, кроме того, что было на нас, — на сборы не было времени. Мы остановились в доме друга нашей семьи, который уже покинул страну, оставив дом таким беженцам, как мы. Жизнь там была тяжелой. Все женщины и дети спали вповалку в одной комнате, у нас не было ни горячей воды, чтобы вымыться, ни запасной одежды. Запасы еды заканчивались, мы не знали, целы ли наши дома. Позднее сосед рассказал, что в наши квартиры заселились моджахеды. Это сильно опечалило мою мать, которая продолжала ждать весточку от мужа. Мой отец — очень интеллигентный человек, и коллекция книг, которую он собрал за годы жизни в Кабуле, была его гордостью. Стены одной из комнат в нашей квартире были полностью заставлены книжными стеллажами. Там были самые разные книги по философии, истории, о политике. Также там можно было увидеть романы и сборники стихов, в основном написанные на персидском и пушту, хотя было и несколько произведений на русском языке. Наши друзья и соседи называли это «библиотека Каргара» и часто брали у нас книги на какое-то время.