Закрити
Відновіть членство в Клубі!
Ми дуже раді, що Ви вирішили повернутися до нашої клубної сім'ї!
Щоб відновити своє членство в Клубі — скористайтеся формою авторизації: введіть номер своєї клубної картки та прізвище.
Важливо! З відновленням членства у Клубі Ви відновлюєте і всі свої клубні привілеї.
Авторизація для членів Клубу:
№ карти:
Прізвище:
Дізнатися номер своєї клубної картки Ви
можете, зателефонувавши в інформаційну службу
Клубу або отримавши допомогу он-лайн..
Інформаційна служба :
(067) 332-93-93
(050) 113-93-93
(093) 170-03-93
(057) 783-88-88
Якщо Ви ще не були зареєстровані в Книжковому Клубі, але хочете приєднатися до клубної родини — перейдіть за
цим посиланням!
Вступай до Клубу! Купуй книжки вигідно. Використовуй БОНУСИ »
УКР | РУС

Уривок із книги Барбари Евінг «Розетта»

1795 год

Сентиментальные истории и развлекательную литературу… необходимо использовать лишь изредка, в особенности при обучении девочек. Эти книги могут спровоцировать то, что называется преждевременным развитием сердечных переживаний…

Мария Эдгворт
Практическое образование, 1798

 

Тем летом старики появились на вершине холма Вау-хилл, как всегда, с небольшими телескопами в руках. По их словам, они ждали появления в Ла-Манше славного флота Его Британского Величества, который должен был вернуться после героических битв с французами. Повсюду уже начали говорить об их новом полководце — генерале Бонапарте. И хотя на горизонте не было видно даже следов какого-либо флота, старики со своими телескопами все равно маячили на холме, приходя на вершину с утра пораньше, чтобы занять наилучшее место. Как раз над передвижными кабинками для переодевания.
Хитроумное приспособление для переодевания дам стояло прямо в воде. На Розе и Фанни были свободные, с завязками вокруг шеи, плавательные костюмы и специальные шляпки без полей. Служанки помогли им окунуться в спокойную, искрящуюся на солнце воду, а потом они медленно поплыли от берега. День был чудесный. Мягкие волны, шепча, обволакивали их. У Розы волосы были темные, а у Фанни — рыжие. Непослушные пряди выбились из-под шляпок, и на них налипли водоросли. Девочки стали похожи на русалок. Их голоса и смех разносились далеко по берегу. Их даже слышали на Вау-хилл, где бездельничали, а может, занимались делом пожилые джентльмены.
Много позже Роза вспомнит этот летний день, когда они с кузиной купались в Ла-Манше, а враждебная Франция в ореоле ужасных слухов лишь маячила где-то вдали; как от холодной воды у них перехватывало дыхание и они смеялись, восторженно и изумленно.
Позже им помогли выйти из воды, отряхнули, обтерли полотенцами и отвели на берег; в тот вечер давали бал, и обе кузины, смеющаяся брюнетка и невысокая рыжая девочка с серьезным лицом, продемонстрировали публике свои непослушные волосы, с которыми не смогла совладать их служанка Мэтти; они ниспадали на плечи и волнами обрамляли их юные лица.
На балу было несколько офицеров Его Британского Величества; молодые дамы не сводили глаз с их сияющей красно-синей формы. В тот вечер мисс Роза Холл, любимая дочь героя морских битв адмирала Артура Холла, встретила Гарольда Фэллона, довольно дерзкого молодого морского капитана (который еще не стал героем, но возлагал на это большие надежды); они сперва станцевали мазурку, а потом рил. Музыканты играли на скрипках, клавесинах и кларнетах. Люди смеялись и громко разговаривали. В комнате стало нестерпимо жарко, как обычно бывает в летних танцевальных залах. В ней все сильнее сказывалось присутствие большого количества людей. Специи в чашах, помада, духи и пудра приходили на помощь; дамы прятались за веерами, чтобы скрыть гнилые зубы и несвежее дыхание; каждый заранее в меру попользовался одеколоном; джентльмены освежали дыхание мятными пастилками. Но несмотря на жару, когда капитан Гарри Фэллон (только на следующий день она поняла, что он был еще и виконтом Гокрогером) поцеловал ей руку, Роза снова ощутила ту смесь изумления и восторга, которая захватила ее в море, хотя она не смогла бы описать свои переживания словами. Ее кузина Фанни Холл, пролетевшая мимо в вихре танца, заметила, что капитан Фэллон до неприличия низко наклонился к Розе. Она тут же вспомнила о красивых, но ненадежных джентльменах, героях новомодных романов. Она знала, что Розе, которая прочла все новые романы, это тоже придет на ум. Фанни пришлось прикрыть рот рукой, чтобы не расхохотаться.
Неделю спустя кузины прохаживались по библиотеке, расположенной возле Ганновер-сквер. Это было, пожалуй, их самое любимое место в Лондоне (в основном из-за того, что здесь можно было приобрести книжные новинки и время от времени понаблюдать за джентльменами). Внезапно Фанни Холл, любимая старшая дочь управляющего Ост-Индской компании, едва не лишилась чувств, увидев невероятно красивого юношу в сутане, внимательно рассматривавшего литературу, в изобилии представленную в библиотеке. От него не пахло потом, гнилыми зубами или помадой для волос. От юноши исходил едва уловимый аромат лаванды.
— Я бы не хотел, чтобы моя жена читала «Тома Джонса», — сказал он.
Фанни (которая, как и Роза, конечно же, читала и «Тома Джонса», и «Памелу», и «Клариссу», и «Эвелину», и, естественно, «Фанни Хилл») зарделась, став при этом еще симпатичней. Она понимала, что такой человек будет скорее читать Локка, Хьюма, Поупа и Милтона. Священник, которого звали Гораций Харботтом, улыбнулся зардевшейся Фанни. Его восхитили ее прекрасные рыжие волосы. Гораций подал ей руку, предлагая вместе продолжить исследование библиотеки. (Поскольку он был священнослужителем, это не считалось предосудительным.) Преподобный Гораций Харботтом только что получил, благодаря семейным связям, богатый приход и теперь искал то, что ему было необходимо для полного счастья, — жену. У него был чрезвычайно мелодичный голос, и этот голос вещал о философии, истории и Боге. Для Фанни все это было новым и неизведанным. Она тут же представила, как он стоит за кафедрой, такой привлекательный, и делится с прихожанами мудростью. Роза отстала, притворившись, что с интересом изучает какую-то книжку, и, глядя на симпатичного, но до абсурда напыщенного священника, беседующего с Фанни, она прикрыла рот рукой, чтобы сдержать смех.
Вернувшись домой к Розе, которая жила как раз за углом, на Брук-стрит, они принялись обсуждать со служанкой Мэтти джентльменов, встреченных в библиотеке. Мэтти сделала им прохладительные лимонные напитки. Шепотом они произносили слово «любовь». Мэтти была на десять лет старше их обеих. Она была замужем, так что кое-что смыслила в этих вещах.
— Следует убедиться, что есть приязнь, а не только любовь, — сухо заметила Мэтти. — В противном случае, если человек тебе не по душе, брак может превратиться в тюрьму!
Роза и Фанни слушали, но понять ее не могли, поскольку Мэтти казалась им старухой. Но они произносили слово «любовь» с благоговейным трепетом, так как оно часто встречалось им в новых романах. Они не знали о том, что многие подвергали эти романы критике, считая, что они плохо влияют на молодых девушек. Говорили, что подобные глупые книжки внушают множество иллюзий и навевают греховные мысли.
Не прошло и полугода, как две юных любительницы романов и морских купаний связали себя священными узами брака. За свадебными платьями они поехали с матерью Фанни на Бонд-стрит, великолепную, суетливую, блистательную Бонд-стрит с ее большими пылающими лампами, завораживающими новыми стеклянными витринами, вращающимися вывесками, изящными экипажами, с грохотом проезжающими по улице, обувью и одеждой, а также с уличными разносчиками и торговцами, подарочным магазином и мелкими воришками, разверстыми смрадными канавами и шумом. На Бонд-стрит две невинные девушки облачились в ниспадающие белые платья и, охваченные диким возбуждением, твердо заявили, что не желают надевать теплое белье: они скорее замерзнут, чем будут выглядеть клушами на собственной свадьбе. Вечером служанка Мэтти дала им горячего шоколада, чтобы они немного успокоились. Также она напоила им мать Фанни (добавив капельку бренди), поскольку та вся пылала от волнения. Девушки намазали на ночь лица ананасовым соком, чтобы не было морщинок.
Свадьба Розы состоялась в церкви Сент-Джордж-Чёрч, что на Ганновер-сквер (среди гостей было много морских чинов). Она стала виконтессой Гокрогер и членом довольно известной семьи Фэллон с Грейт-Смит-стрит. (У свекрови было весьма мрачное выражение лица, ведь она надеялась заполучить в невестки по меньшей мере принцессу.) Это событие было упомянуто в нескольких лондонских газетах вместе со сводками войны с Бонапартом и сообщением о том, что Джеймс Престон (семидесяти лет) и Сюзанна Мортон (двадцати четырех лет) были казнены в день свадьбы Розы за убийство их внебрачного ребенка. Далее в газетах шла речь о том, как были ограблены два джентльмена, которые поздней ночью возвращались домой в почтовой карете. У них отняли часы и деньги. Это произошло возле Аксбриджа. Сообщалось, что глисты не могут размножаться в телах людей, регулярно принимающих настоящие шотландские пилюли доктора Андерсона. Также был помещен отчет о судебном слушании по делу графини Паг, которая сбежала от графа Пага и теперь тщетно добивалась возможности увидеть своих детей. Суд был непоколебим, закон не оставлял никаких сомнений — отцы вправе в одиночку воспитывать детей. На соседней Кондуит-стрит была расположена типография, в окне которой красовалась обидная карикатура на принца Уэльского. Он был изображен похожим на жирную свинью, увешанную драгоценностями.
Свадьба Фанни состоялась в небольшом милом городке Уэнтуотере, где каждую неделю проходила ярмарка. Именно здесь Гораций Харботтом (дядя которого был епископом) получил пресловутую и очень выгодную в плане пожертвований епархию, а также милый уютный домик приходского священника. Ни у кого не было сомнений, что он далеко пойдет. Он настоял на том, чтобы сыграть свадьбу в кругу своих прихожан; он считал, что это его обязанность как приходского священника. Семья Фанни была в восторге от этого решения, и хотя оказалось нелегкой задачей уговорить ее брата и всех сестер приехать в Уэнтуотер, но они просто обязаны были это сделать. Прибыли мать, отец и пятеро других детей. Связи Монтегью Холла, отца Фанни, с Ост-Индской компанией обещали молодой семье процветание. Родственники Горация были вполне довольны, включая его дядю-епископа. Семья Фанни и ее друзья (в частности, ее отец, заказавший напиток), были, однако, немного озадачены отказом жениха выпить выдержанного испанского хереса, специально купленного по такому случаю, за здоровье жены. «Я предпочитаю чистую воду, посланную Господом Богом», — ответил он, возможно, немного высокопарно. Тем не менее, все успокоились, поскольку жених был чрезвычайно хорош собой и от него к тому же хорошо пахло. А поскольку пути Господни неисповедимы, то можно только радоваться, что один из его представителей войдет в семью. Местная газета «Эхо Уэнтуотера» в ярких красках описала свадьбу, поместив рядом заметку о крушении кареты. В том же выпуске газеты была напечатана одна из проповедей Горация Харботтома с предложением приобрести ее (и прочие религиозные сочинения). Графиня Паг (снова-таки по сообщению «Эха Уэнтуотера») с криками носилась по главной улице городка, одетая лишь в ночную сорочку, и звала своих детей. Ее схватили и отправили в Бедлам . Остальные новости представляли собой военные сводки.
На рыночной площади Уэнтуотера одинокий диссентер  стоял на небольшой скамейке и говорил о Боге.
Если кузины и не одобряли выбор друг друга, то вслух они об этом не говорили. Потому что они любили друг друга и всем сердцем желали друг другу счастья.
На холме Вау-хилл старики уже давно спрятали телескопы; теперь они сидели вокруг зимнего костра и надеялись, что доживут до следующего лета, чтобы увидеть радость молодости, с которой они когда-то так хорошо были знакомы.


Глава первая

Когда Розетта Холл, дочь героя морских сражений адмирала Джона Холла, была маленькой девочкой, она верила, что ее назвали в честь принцессы из детской сказки — принцессы Розетты, которая вышла замуж за Короля павлинов и жила с тех пор долго и счастливо. Отец часто читал ей эту историю. Принцессе Розетте пришлось перенести много страданий, прежде чем она вышла за Короля павлинов. По морям и по долам преследовала ее злая ведьма, но когда ее спасал старый рыбак (с помощью своей одноухой собаки), восьмилетняя Розетта издавала вздох облегчения; а когда принцесса Розетта посвящала старого рыбака в рыцари ордена Дельфина и делала вице-адмиралом Моря, Роза радостно зарывалась лицом в мундир отца. « Это я, это я!» — кричала она, ведь она знала, что ее зовут Розетта и что ее отец флотский адмирал. Ее переполняла такая радость, что отец не мог сдержать улыбку.

Несмотря на то что Розетту обескураживал напыщенный тон, принятый тогда в прессе, время от времени отец читал ей заметки из газет и журналов, лежавших на его большом столе на Брук-стрит, возле карт, официальных бумаг, веленевой бумаги, перьев для письма, чернил, ящика с сигарами и часов из Генуи, которые, как считала Роза, тикали на итальянский манер. Потом слышалось шуршание юбок матери, и комнату заполняли морские офицеры в синих мундирах (они всегда приносили конфеты для малышки). Розу забирали наверх, в светлую, просторную гостиную, где у матери был свой стол, письменный стол красного дерева с перьями, чернильницами и тайным ящичком. Он мог, как по волшебству, превращаться в карточный. Именно там, когда лучи солнца проникали сквозь стекла больших окон, кареты и тележки с грохотом проносились по мостовой, а торговцы со своими гремящими тачками громко расхваливали свой товар, Роза впервые в жизни взяла в руки перо и с помощью своей матери вывела особые закорючки, которые вместе образовали букву Р.
—  Мы рисуем в гостиной! — в восторге воскликнула Роза.
— Нет, это не рисование, — возразила мать с улыбкой. — Я учу тебя писать. Это письмо, умение писать слова.
— Письмо, умение писать слова, — повторила Роза, охваченная благоговейным ужасом.
Иногда, склоняясь над бумагой, они могли различить звуки клавесина, доносящиеся из соседнего дома и сливающиеся с криками и ржанием лошадей на улице. Так звуки клавесина в памяти Розы начали ассоциироваться с умением писать. Вскоре она начала с нетерпением ждать следующего дня, чтобы продолжить занятия. Они были такими естественными, такими легкими и чарующими, и лишь много позже Роза поняла, что многие люди не знают грамоты, что слуги на Брук-стрит макают в чернила палец, чтобы поставить свою подпись. Очень скоро у Розы появилась мысль придумать свои собственные значки вместо привычных Р, О, З и А, которые показывала ей мать.
— Почему я не могу писать вот так, мама? — спрашивала она, выводя на бумаге маленькое изображение розы. Мать казалась озадаченной. — Это же я! Роза! — нетерпеливо повторяла девочка, указывая пальчиком на рисунок, удивляясь, что мама сразу этого не заметила. Потом она нарисовала что-то, напоминающее звезду.
— Но это же не письмо, это ни о чем не говорит, — смеясь, возразила мать, — хотя выглядит, конечно, очень мило.
— Нет, говорит! — не сдавалась Роза. — Звездочка говорит: «моя мама». Потому что ты красивая, как звезда. Это мое письмо. Я пишу по-своему.
Иногда вместе с ней писать училась служанка Мэтти. Родители Розы поощряли ее занятия.
Девочка начала писать письма всем подряд: морским офицерам в Сомерсет-хауз, которые приносили ей конфеты, кузине Фанни Холл с Бейкер-стрит, родителям Фанни; и каждый раз, когда у матери Фанни рождался ребенок, Роза приветствовала новорожденного очередным письмом. (Каким-то образом младенцы всегда отвечали ей, выводя буквы ровным, понятным почерком тети.) Роза спросила мать, может, и им стоит завести побольше детей. Лицо матери погрустнело, она ответила, что это невозможно. (Роза и Фанни собирались иметь много-много детей.) Но мать взяла ее с собой в книжную лавку, и Роза моментально влюбилась в запах книг, бумаги, туши, тетрадей и карт.
Мать купила одну тетрадь и показала Розе, как вести дневник: записывать все, что делаешь, что читаешь. Она села за стол возле матери и начала наблюдать, как на странице возникают различные значки. Даже теперь она не могла до конца принимать слова как нечто само собой разумеющееся. Ее всегда поражало, что она способна переносить образы, рождающиеся в ее голове, на бумагу. «Мы катались на коньках в Гайд-парке», — написала она и остановилась, пораженная, поскольку значки на бумаге словно бы перенесли ее в парк, где она снова увидела лед и весело резвящихся братьев и сестер Фанни. Она не находила слов, чтобы передать свое невероятное удивление. Роза даже топнула ножкой, желая как можно точнее изложить свои переживания. «Как это произошло? Как люди изобрели такое — выражать мысли на бумаге? Кто до этого додумался? Кто решил, что эта буква означает одно, а та — совершенно другое? Это самая странная мысль из всех, что приходят мне в голову!» Наконец Розу уложили спать, чтобы она немного отвлеклась от этих размышлений.
На следующий день все началось опять. Она снова сидела за столом, время от времени пиная его ножку и пытаясь выразить свои мысли.
— Писать — это… Писать — это лучше, чем говорить, мама, — сообщила она, — потому что, когда говоришь, то сразу же забываешь, о чем шла речь, но вот в моем дневнике или в моих письмах Фанни все останется навсегда. — Мать не переставала улыбаться, успокаивая дочь. — Этими особыми значками в дневнике я пишу нашу историю, мама. — И тут она поняла: — Я пишу нашу жизнь!
Всегда, когда Роза писала о матери, она рисовала звезду.
Начав изучать французский язык, Розетта заметила, что большинство значков в текстах на этом языке были привычными для нее буквами, но значили они нечто совершенно другое и звучали иначе. Она очень мучилась, подолгу думая о том, как такое может быть.
Отец, заинтересовавшись необычным любопытством Розы, показал ей книги на греческом. Там были абсолютно другие значки, которые делали текст совершенно непонятным. Она не могла оторвать от них удивленного взгляда. Он перевел некоторые слова. Отец говорил о дальних странах, а также об иностранных языках. Он дал ей попробовать сигару и кофе, который он привез из Турции. У себя в кабинете на Брук-стрит он хранил множество вещей со всего мира. Однажды он достал очень старую книгу и показал Розе непереводимые иероглифы Древнего Египта. Роза уставилась на странные значки широко раскрытыми глазами. Там были нарисованы разные птицы: одна была похожа на сову, другая на ястреба. Еще там была пчела. Прямые линии и завитушки. Небольшой лев, лежащий на земле. Один значок напоминал ступню, другой — прелестную маленькую уточку, еще один — жука.
— Что такое Египет? — спросила Роза, разглядывая красивые картинки.
Отец долго думал, как ответить на вопрос. По крайней мере, так показалось Розе.
— Египет является одной из древнейших цивилизаций в мировой истории. В Египте до сих пор находят надписи на камнях и на древней египетской бумаге, сделанной из тростника. Их письмо, — продолжал отец, — это сама древность, которая говорит с нами. Но мы глухи к ее речам.

Глава девятая

Пришла весна. Утверждали, что мир был спасен от угрозы Наполеона. Неожиданно Роза Фэллон обрезала волосы.
Короткие волосы и очень простые платья без нижних юбок были последней модой во Франции (некоторые говорили, что аристократия хотела, на всякий случай, внешне выглядеть проще). Старикам с телескопами на Вау-хилл уже не нужно было искать удобное местечко на холме. На улицах города происходило достаточно много разнообразных событий, которые могли их заинтересовать. По улицам, паркам и садам ходили коротковолосые полуодетые девушки (в платьях с высокой талией из тонкого белого батиста или шелка), сопровождаемые пожилыми дамами в широких юбках, затянутыми в корсеты, прячущими под чепцами жалкие остатки волос, которые они когда-то пудрили или скрывали под париками. Платья с высокими талиями носили и раньше, но рукава тогда были длиннее, и определенно, под них надевали нижние юбки. Теперь о них даже забыли. Роза любила модно одеваться, но она почти всегда мерзла.
Перевод надписи на Розеттском камне, сделанный с древнегреческого языка на английский, был доставлен, как и обещал Джордж, одним прекрасным апрельским вечером на Уимпоул-стрит. Он прибыл с запиской:
«Пока что доступно только это. Недавно этот текст был прочитан в Обществе антикваров. По-моему, его едва ли можно назвать произведением литературы! Но он дает определенное представление. Увы, тайны мироздания не будут раскрыты здесь и сейчас.
Мы отбываем в Париж второго мая.
Гокрогер».
Роза так волновалась, что не смогла сразу открыть пакет. Джордж Фэллон не узнал бы произведение литературы, даже если бы им ударили его по лицу. Это был ключ к тайнам мироздания, и теперь он был в ее руках. Она дважды роняла очки. Наконец, усевшись на любимый стул с прямой спинкой, она разгладила страницы перевода, который был написан аккуратным почерком, и принялась читать, дрожа от переполняющих ее чувств.
«Во времена молодого правителя, что унаследовал трон своего отца, Царя Царей, славного создателя Египта, заложившего основы его процветания и уважения к богам, победившего врагов, приведшего народ к благоденствию, повелителя Празднеств Тридцати Лет, великого Царя Верхнего и Нижнего Египта, отцелюбивого отпрыска богов, того, кому покровительствует Гефест, кому солнце даровало победу, земного воплощения Зевса, сына Солнца, царя Птолемея, вечно живущего, любимца Пта, бога на земле Элифана Евхариста».
Хотя Роза всегда прекрасно понимала, что ее камень был всего лишь ключом к расшифровке магии, а не самой магией, она почувствовала, что готова рвать не себе волосы от разочарования. Она пыталась не позволить себе расстроиться, напоминая, что читает нечто, пришедшее из далекого прошлого. Наконец она начала зевать, пропуская подробности. В тексте Розеттского камня «царь Птолемей, вечно живущий, любимец Пта, бог на земле Элифан Евхарист» казался юношей, которому в очень напыщенной и многословной форме выражалось почтение. Снова и снова повторялось его длинное имя. «Царь Птолемей, вечно живущий, любимец Пта, бог на земле Элифан Евхарист» когда-то возвел дамбу на реке Нил. По всей видимости, он также послал пехоту, конницу и флот сражаться с врагами, напавшими на Египет. Он подавил бунт и покарал повстанцев, поднявшихся против его отца. Но ни следа магии. Никаких загадочных тайн мироздания. Сделав над собой усилие, она дочитала текст до конца, затем уронила перевод на пол. Листочки рассыпались, подгоняемые сквозняками. На последней странице было написано: «Этот указ будет начертан на стелах из твердого камня священным письмом, обычным письмом и греческим письмом, и установят их в первых, вторых и третьих храмах возле лика Царя. Пусть он живет вечно».
«Я говорила маме, что письменность будет жить вечно». Теперь ее траур закончился, дни проходили за днями, она уже не думала о Гарри. Но до сих пор при воспоминании о том, как наивна она была, когда радостно писала в журнале об их «счастье», у нее на глаза наворачивались слезы. «Не все письмена должны жить вечно, — невесело подумала она, —некоторые необходимо предавать огню!» Она открыла книгу отца, посвященную иероглифам. «Итак, это все, что иероглифы могут значить? Битвы, армии, цари? Как всегда? А как же тайны мироздания?» Она снова посмотрела на картинки в книжке отца: на сову, на сокола, на пчелу, на их изящные контуры. Затем она зажгла сигару и принялась наблюдать за дымом. Роза снова задумалась о письменности, о том, как люди создают подобные значки — на камне, или на бумаге, или на чем угодно — для того, чтобы общаться между собой. «Когда мы пишем, мы сохраняем самих себя — никто не знает, кто прочтет те слова, что мы пишем». Но как она может узнать древних египтян по этому скучному документу?
Она отложила сигару и встала. Был час ночи. Роза открыла ставни и выглянула в окно. На улице отнюдь не царила тишина. Даже на Уимпоул-стрит жизнь никогда не замирала полностью. Согласно переписи, в Лондоне проживал на тот момент один миллион населения. Ей показалось, что она заметила в темноте двух человек, которые шли рядом, потом разделялись, снова сближались, спускаясь вниз по улице. Влюбленные? Противники? Роза плотнее завернулась в шаль. «Камень является ключом, в этом его ценность». Она подобрала разбросанные бумаги. Ответов о тайнах мироздания от царя Птолемея, вечно живущего, любимца Пта, бога на земле Элифана Евхариста, не дождешься. Она побродила по голубой гостиной, гася свечи, все кроме одной, которую решила взять с собой наверх. Еще несколько ночей, как они раньше говорили с Фанни, и она отправится в Париж. Прошло уже почти пятнадцать лет с тех пор, как она была там в последний раз. Кто знает, каким им покажется Париж на этот раз? Джордж Фэллон выполнил свою часть сделки, а она сдержит свое слово, но эта сделка — она посмотрела на бумаги — разочаровала ее. Она больше не будет заключать сделок с Джорджем. Роза понимала, что после смерти Гарри она была в какой-то степени парализована, не могла принимать решения. Но она поправилась. Она знала, что скоро примет решение о том, как жить дальше. Когда она вернется из Парижа, то переедет. Она была уверена, что отец все устроил лучшим образом, и разговоры Джорджа об адвокатах — лишь пустые угрозы, что скоро она избавится от семьи Фэллонов навсегда.
Она захлопнула ставни, взяла лампу и пошла наверх, забрав с собой бумаги с переводом, размышляя над их смыслом. «Жаль, что я так мало знаю о языках. Поскольку фраза «царь Птолемей, вечно живущий, любимец Пта, бог на земле Элифан Евхарист» повторяется много раз, то, наверное, можно будет обнаружить повторы в иероглифах? И так начать поиски ключа к тайнам мироздания?» Раз она так подумала, то подобные мысли должны посещать и ученых.
Сев за стол, она взяла перо, обмакнула его в чернила и быстро написала:
«Дорогая Фанни,
Я собираюсь в Париж вместе с членами семьи Гарри, по их желанию. Кто знает, насколько изменилась наша любимая belle France? Я буду думать о тебе, о том времени, когда мы там были в последний раз.
 Твоя любящая кузина
 Роза»
Гораций наверняка не нашел бы в этих фразах ничего аморального.

В милом городке Уэнтуотере миссис Фанни Харботтом, жена приходского священника, не пользовалась двуколкой мужа слишком часто. Хотя фермеры замечали, что она неплохо управляется с лошадью, когда Фанни проезжала мимо. Жена священника любила ходить пешком. Она была загадкой для местных жителей и служила частой темой для разговоров. Не за что было зацепиться. Как и полагалось, она посещала больных и немощных, каждое воскресенье она была в церкви. Но, как оказалось, ей свойственны небольшие причуды. Нельзя было не заметить на улице ее кругленькую фигурку и ярко-рыжие волосы, хоть она и носила шляпу. Мудрые горожане, конечно, немного преувеличивали, но все же было что-то странное в том, например, как она останавливалась и прислушивалась к разговорам людей, сидящих на табуретках на рыночной площади среди блеющих овец, кочанов капусты и куриных яиц. Иногда видели, как она, не шевелясь, стоит и слушает их разговоры о Боге. Было известно, что викарий не пускал в церковь, как он их называл, «шарлатанов». Горожане говорили между собой: возможно, она шпионит для мужа, которому не пристало их слушать. По воскресеньям, как обычно, она посещала церковь, а Гораций Харботтом, нарядно одетый, вещал с кафедры о грехе и воздаянии. Его красивый голос гремел среди стропил, а по рядам разносился запах лаванды.
Еще одну историю о ней рассказывал местный браконьер. Однажды ночью он расставлял ловушки на вересковой пустоши, что за полями. Он услышал крик и пошел узнать, что стряслось. Браконьер клялся, что увидел жену викария собственной персоной, которая стояла на меже и громко кричала. Браконьер признался, что сильно испугался. Через какое-то время она перестала кричать и уверенной походкой отправилась назад через поля. Он последовал за ней до самого дома священника. У самых дверей она повернулась к проходящей мимо соседке, что-то сказала ей, а потом они обе рассмеялись. Он своими глазами видел, как жена викария смеялась, и это сразу после того, как она так страшно кричала! В эту историю не слишком верили, как и в прочие браконьерские байки.
Хотя по вечерам уже чувствовалось приближение теплых дней, в один прекрасный апрельский день в Уэнтуотере внезапно повалил снег. Люди спешили побыстрее добраться домой, к очагам. Но потом некоторые заметили на площади женщину-квакершу . Она приходила туда время от времени. Женщина эта была уже немолода, но когда она появлялась, вокруг нее обязательно собиралась толпа, потому что она была первой женщиной-проповедницей, которую видели жители Уэнтуотера. Даже сейчас, в снегопад, в людях возобладало любопытство, и они собрались вокруг нее. Люди толкали друг друга в бок, показывая на жену викария, которая тоже присутствовала здесь. На рыжие волосы она набросила капюшон. Фанни стояла, словно не замечая никого вокруг, и слушала. А может, что-то и замечала. В перчатку она спрятала письмо от Розы, в котором та сообщала о своем отъезде в Париж. Она не собиралась показывать его мужу. Женщина-квакерша, казалось, не обращала внимания на снегопад. Она стояла на лавке в сером квакерском платье и капоре и говорила о любви.

Глава десятая

— Если я встречу Бонапарта, а скорее всего, так и случится, я скажу ему, что он убил моего сына. Я скажу ему все, что думаю о его войне, его терроре и «демократических» идеях. Нам нет дела до этого. Пускай не воображает, что английская леди боится крестьянина с Корсики! Он может быть тираном, он может терроризировать Средиземноморье, но он не сможет повелевать мной. Я встречала множество избалованных французов — всех этих ярких созданий, которые приезжают сюда и пагубно влияют на решительных английских мужчин своим пижонством. Я удивляюсь, как у нас вообще остались мужчины, умеющие сражаться.
Вдовствующая виконтесса Гокрокер резко подалась вперед, когда карета накренилась на крутом повороте. Ее широкая юбка накрыла всех сидящих рядом. Но поток ее красноречия не иссяк.
— Я наконец поговорила с кузиной, герцогиней Сифорт, о том, разумно ли встречаться с Жозефиной. Ведь о ней ходит столько разных слухов! Если бы с нами ехала Долли, я бы не решилась их рассказывать. Герцогиня поведала мне общеизвестный факт, что, когда эта новая мода, — тут она с неодобрением взглянула на Розу, хотя на той было приличное платье оливково-зеленого цвета с длинными рукавами и, конечно же, нижние юбки, — что, когда возникла эта так называемая мода, Жозефина погружалась в воду в одежде, и ее легкое платье прилипало к телу самым вульгарным образом. Так платье и высыхало. Этим она хотела привлечь внимание Наполеона. — Вдова отметила, что после этих слов Джордж Фэллон рассмеялся, а Роза слегка покраснела. — По крайней мере, мы вооружены этой информацией. Поэтому мы будем вести себя очень сдержанно, когда встретим такую особу, хотя я подозреваю, что Бонапарту нас представит именно Жозефина. Но мы не должны забывать, что Наполеон — обычный человек небольшого роста. Он несет ответственность за смерть моего сына. И я ему об этом скажу!
Джордж перебил мать довольно усталым голосом, как он поступал время от времени:
— Как я сказал, мама, мы одержали победу в сражении при Абукире. Средиземноморье наше. Договор подписан. Наступил мир.
— Мы в мире с прекрасной Францией, pas Buonaparte, pas du tout . У нас нет мира с ним. Он убил моего сына.
— Я повторял много-много раз, мама: когда убили Гарри, Бонапарт уже вернулся во Францию.
Казалось, она его не услышала. Когда они подъехали к морю, она повысила голос, чтобы заглушить шум колес.
— Целых пять лет нам приходилось обходиться без поездок на континент. Я воспринимаю это очень лично, как серьезную неприятность. Надеюсь, он не тронул Hotel d’Empire , а также бульвары и оперу. Жозефина проводит приемы в салоне для дам из Англии. Несколько раз на них присутствовал Наполеон. Герцогиня Сифорт все устроит, и я тоже смогу пойти туда. И я пойду. Я думаю, мой долг состоит в том, чтобы сказать ему, что я думаю о нем, но я не буду кланяться ему. Он не должен считать, что мы почитаем его!
Они уже подъезжали к Дувру. Близилась ночь. Роза Фэллон и ее деверь много часов провели в обществе вдовы. У Розы возникло внезапное желание рассказать ей, что она тоже (по просьбе супруга), надев муслиновое платье, каким-то образом доставленное из Франции, погрузилась в воду с той же целью. Вдова, по своему обыкновению, начинала болтать без умолку, как только кто-то приближался к ней. Первый раз она открыла рот на рассвете, когда они покинули Лондон. Хотя и стояло прекрасное раннее весеннее утро, она принялась жаловаться на холод. Служанка закутала ее в шали, и очень скоро Розе захотелось, чтобы какой-нибудь отважный слуга накрыл шалью ее голову. Джордж не доверял Мэтти, но не настолько, насколько она не доверяла ему. Он настоял, что ее присутствие не обязательно для Розы.
— Хорошо, — согласилась Мэтти, — я помогу пожилым джентльменам найти для вас дом.
Пронзительный голос вдовы донимал их всю долгую дорогу до Дувра: когда они ехали по холмам, когда они поили лошадей, когда они ненадолго остановились в Ситтинборне, чтобы подкрепиться. Была бы воля вдовы, то они бы вообще не останавливались. Ей недавно сказали, что кто-то добрался из Лондона в Париж за сутки. Поэтому она не понимала, почему они должны тратить несколько дней, как они обычно делали, особенно когда на дорогах в обеих странах (это знали все) их подстерегают разбойники и бандиты.
Теперь, устав снова и снова обвинять Бонапарта, причем всегда по-французски, ведь она, как большинство аристократов, имела привычку пересыпать речь французскими словами (от которой не собиралась отказываться, хоть ее страна и воевала с Францией), вдова сменила тему и снова начала распространяться об августейшей семье. Благодаря покойному мужу ей удавалось изредка общаться с королем Георгом III. Она считала, что знает его. Вдовствующая виконтесса была буквально в ярости из-за причуд сыновей короля и много раз повторяла, что было бы неплохо, если бы принц Уэльский умер, а трон заняла бы его шестилетняя дочь Шарлотта. Она снова и снова, как сломанный граммофон, повторяла вещи, которые узнала от многочисленных знакомых и приятелей или прочла в газетах. Пока карета катилась к морю, она еще раз обсудила личные дела принца Уэльского (как он привез в свой дом миссис Фитцгерберт, будучи женатым на принцессе Каролине); герцога Кларенса (и миссис Джордан со всеми побочными отпрысками); не говоря уже о герцоге Камберленде, грехи которого она отказалась даже называть вслух. Джордж тоже внес лепту в разговор. Он сообщил, что Бонапарт описал очень тучного мужа одной принцессы как «эксперимент, призванный показать, насколько можно растянуть человеческую кожу, не порвав ее». Роза не удержалась и рассмеялась. Вдова в ужасе отпрянула и потом долго не могла успокоиться, возмущаясь поведением Розы. Роза напомнила себе, что это продлится только месяц. Но сейчас месяц казался ей вечностью. Она даже позавидовала Долли. Та ехала в другой карете. Она сидела между братом и его женой, бледная как мел.

Глава двадцать четвертая

Издалека доносился гул медных колоколов индуистского храма. Звук был легким, позвякивающим, словно дети играли с дружелюбными богами. Фанни сидела на затененной веранде в кресле-качалке. Кресло медленно покачивалось взад-вперед, Фанни лениво обмахивалась веером в послеполуденной жаре. Из-под широкополой шляпы выбивались рыжие кудри. До этого она гуляла с сестрами, но жара загнала ее на веранду. У матери для нее было припасено множество красивых платьев из индийских шелков, хлопка и вышитого муслина. У Фанни никогда в жизни не было столько красивых платьев. Сегодня на ней был наряд из темно-синего индийского хлопка. Это уже был второй туалет за сегодня. А все из-за жары! Она даже сняла обувь. Сейчас еще стоял «прохладный» сезон, зима. Тем не менее, жара давила на Фанни. Она часто вспоминала снег. Молчаливые слуги через равные промежутки времени подносили прохладительные напитки. Они могли бы подумать, что Фанни заснула. Ее глаза, конечно, были закрыты.
Но Фанни не спала. Она думала.
Тщательно ухоженные сады раскинулись перед ней во всем своем буйстве красок — ярко-желтых, красных и золотых. Среди цветов медленно расхаживали индийские садовники, одетые в дхоти . Старик в тюрбане, который был над ними главным, сидел в тени огромного баньяна, ветви которого достигали земли. Фанни слышала голоса детей, которые играли и смеялись с кузенами и приставленными к ним индийскими слугами.
Прошел час. Фанни открыла глаза, начала качаться взад-вперед. Но она не спала.