Закрыть
Восстановите членство в Клубе!
Мы очень рады, что Вы решили вернуться в нашу клубную семью!
Чтобы восстановить свое членство в Клубе – воспользуйтесь формой авторизации: введите номер своей клубной карты и фамилию.
Важно! С восстановлением членства в Клубе Вы востанавливаете и все свои клубные привилегии.
Авторизация членов Клуба:
№ карты:
Фамилия:
Узнать номер своей клубной карты Вы
можете, позвонив в информационную службу
Клуба или получив помощь он-лайн..
Информационная служба :
(067) 332-93-93
(050) 113-93-93
(093) 170-03-93
(057) 783-88-88
Если Вы еще не были зарегистрированы в Книжном Клубе, но хотите присоединиться к клубной семье – перейдите по
этой ссылке!
Вступай в Клуб! Покупай книги выгодно. Используй БОНУСЫ »
УКР | РУС

Хавьер Сиерра - «Тайная вечеря»

Еве, которая осветила путь

этого мореплавателя,

всегда ожидая его возвращения

на ступенях храма

Никто ничего не заметил.

Ни один торговец, меняла или монах в окрестностях собора Святого Франциска не обратил внимания на этого нескладного и плохо одетого субъекта, который буквально вбежал в храм.

В канун праздника, рыночный день, миланцы спешили запастись всем необходимым для приближающихся дней траура, поэтому не было ничего удивительного в том, что бродяга остался незамеченным.

Впрочем, эти невежды опять все перепутали. Вошедший в собор нищий был вовсе не случайным человеком.

Не переводя дух, человек в поношенной одежде торопливо прошел к алтарю между двумя рядами деревянных скамей вдоль главного нефа. В церкви не было ни души. Тем лучше. Наконец он получил позволение увидеть картину «Мадонна в гроте». Ее истинное название — «Богородица» — в Милане было известно лишь немногим.

Он осторожно приблизился к картине и нерешительно протянул вперед руку, как будто желая навечно воссоединиться с этим божественным изображением. Сердце забилось чаще. Но, присмотревшись к знаменитому произведению повнимательнее, он заметил нечто странное. От нахлынувшего ужаса у паломника закружилась голова. Кто-то подменил «Богородицу»!

— Сомневаешься?

Бродяга не шелохнулся. Услыхав позади себя глухой суровый голос, он оцепенел. Он не слышал скрипа отворившейся двери и даже представить не мог, сколько времени за ним наблюдали.

— Вижу, ты такой же, как и другие, — продолжал тихо звучать голос. — Остается загадкой, почему еретики повалили в Божий храм. Вас манит его свет, но вы не в состоянии его принять.

Сердце бешено колотилось. Мнимый нищий знал, что его час пробил. Он был ошеломлен и взбешен одновременно. Его обманули. Он рисковал жизнью ради того, чтобы преклонить колени перед подделкой.

— Этого не может быть… — прошептал он. Неизвестный за спиной расхохотался:

— Это нетрудно понять. Ты испытаешь благодать познания прежде, чем отправишься в ад. Разве ты еще не понял, что Леонардо вас предал?

Предал?

Возможно ли, чтобы маэстро Леонардо отвернулся от своих братьев?

Паломник насторожился, услышав за спиной скрежет вынимаемой из ножен сабли.

— Вы и меня решили прикончить?

— Прорицатель не пощадит никого.

— Прорицатель?..

 

Введение

В Средние века и в эпоху Возрождения Европа еще сохраняла способность понимать древние символы и их изображения. Люди знали, когда и как следует интерпретировать шпиль башни, деталь картины или знак у дороги, хотя лишь немногие из них умели читать и писать.

В век Просвещения эта способность к интерпретации была утрачена, а с ней и большая часть богатств, завещанных предками.

Эта книга собирает воедино многие из этих символов в том виде, в котором они задумывались, чтобы вернуть утерянную способность их понимать и черпать из этой сокровищницы знания.

1

Я не помню загадки более сложной и зловещей, чем та, которую мне пришлось разгадывать в самом начале 1497 года, когда все папские государства наблюдали за тем, как герцогство Лодовико иль Моро содрогается от скорби.

Мир тогда представлялся враждебным и ненадежным — местом, где на каждом шагу подстерегал ад зыбучих песков, и казалось, что пятнадцать веков культуры и веры не устоят перед лавиной новых идей, пришедших с Востока. Вдруг выяснилось, что Греция с ее Платоном, Египет с Клеопатрой или диковинные нравы Китая, который посетил и исследовал Марко Поло, заслуживают большего одобрения, чем собственная библейская история.

Это были дни агонии христианства. На последнем конклаве папскую тиару бесстыдно продали испанскому дьяволу, получившему имя Александр VI. Наших монархов ослепил блеск язычников, они готовы были пасть ниц перед лавиной вооруженных до зубов турок, которые ожидали удобного момента, чтобы вторгнуться в Восточное Средиземноморье и обратить нас всех в ислам. Можно смело утверждать, что никогда прежде, за почти пятнадцать веков существования нашей веры, ей не угрожала такая опасность.

В этой гуще событий находился и слуга Божий, автор этого повествования. Мир вступал в век перемен, в эпоху, когда его границы расширялись день ото дня, и от нас требовались невероятные усилия, чтобы привыкнуть к этим изменениям. Казалось, что с каждым днем Земля становится все больше и больше, постоянно расширяя наши географические познания. Мы, священники, предчувствовали, что вскоре уже не сможем проповедовать истину миру, населенному миллионами душ, никогда не слыхавших о Христе, а наиболее скептически настроенные из нас предрекали скорое и неминуемое наступление хаоса, который несли в Европу новые орды язычников.

И все же это были волнующие годы. Годы, которые я, будучи глубоким старцем в изгнании, медленно пожирающем мое тело и рассудок, вспоминаю с некоторой долей ностальгии. Руки мне уже почти не повинуются, зрение слабеет, ослепительное солнце Южного Египта путает мои мысли, и только в предрассветные часы мне удается привести их в порядок и наконец задуматься над силой судьбы, забросившей меня так далеко. Судьбы, к которой ни Платон, ни Александр VI, ни язычники не имеют ни малейшего отношения.

Впрочем, не буду опережать события.

Достаточно сказать, что сейчас, в самом конце, я один. Когда-то к моим услугам были секретари, а сейчас не осталось никого. За мной ухаживает, удовлетворяя мои самые элементарные потребности, лишь Абдул, юноша, который не говорит на моем языке и считает меня эксцентричным старцем, избравшим его страну местом кончины. Я влачу уединенное существование в древнем склепе, выдолбленном в скале. Вокруг меня лишь пыль, песок, да еще скорпионы. Мои ноги почти полностью парализованы. Каждый день верный Абдул взбирается в мою келью и приносит пресную лепешку и что-нибудь еще, чем его семья может со мной поделиться. Он напоминает мне ворона, носившего в течение шестидесяти лет в клюве хлеб Павлу Пустыннику (тот умер в возрасте более ста лет в этих местах). Абдул, в отличие от этой замечательной птицы, улыбается, когда вручает мне еду, не зная, чем еще помочь. Этого достаточно. Для того, кто так много грешил, любое внимание — это неожиданный дар Создателя.

Но, помимо одиночества, подходит к концу и моя печаль. Меня огорчает, что Абдул никогда не узнает, что привело меня в его деревню. А впрочем, я все равно не смогу ему этого объяснить. Он никогда не прочитает этих записей. Даже если он их обнаружит после моей смерти, что само по себе маловероятно, и продаст какому-нибудь погонщику верблюдов, сомневаюсь, что они послужат большей цели, чем стать растопкой для костра в пустыне холодной ночью. Здесь никто не знает ни латыни, ни других романских языков. И каждый раз, когда Абдул видит меня за этими записями, он лишь удивленно пожимает плечами, понимая, что нечто важное заведомо обречено.

Эта мысль медленно убивает меня. Полная уверенность в том, что ни одному христианину никогда не удастся прочитать этих строк, сводит меня с ума и наполняет мои глаза слезами. Когда я закончу, я попрошу Абдула похоронить эти записи вместе с моими останками в надежде, что Ангел Смерти не забудет их доставить вместе с душой на суд к Всевышнему. Мне грустно оттого, что величайшим тайнам не суждено увидеть свет Божий.

А может, мне повезет?

Сомневаюсь.

Здесь, в этих пещерах Джабаль аль-Тариф, неподалеку от величавого Нила, щедро одаривающего своими водами неприветливую безлюдную пустыню, я молю Бога только о том, чтобы Он дал мне достаточно времени письменно объяснить свои действия. Сейчас я нахожусь так далеко от всех благ, которыми когда-то располагал в Риме, и даже если новый Папа меня и помилует, знаю, что не найду сил вернуться в Божью отару. Я не смогу обходиться без доносящихся с далеких минаретов заунывных голосов муэдзинов, а значит, этой земле, столь радушно меня приютившей, суждено обволакивать меня своей тоской до последних дней.

Я нахожу утешение, пытаясь изложить события в том порядке, в котором они происходили. Я был непосредственным участником некоторых из них. О других мне стало известно много позже. Тем не менее, мой воображаемый читатель, упорядоченные, они помогут составить верное представление о величии тайны, изменившей мою жизнь.

Нет. Я больше не могу отворачиваться от своей судьбы. Я много размышлял над событиями, которым стал свидетелем, и свой долг вижу в том, чтобы рассказать о них… даже если это никому не пригодится.

2

Эта таинственная история началась очень далеко от Египта ночью второго января 1497 года. Зима сорок лет назад была самой холодной из упомянутых в хрониках. Выпало столько снега, что плотный белый покров укутал всю Ломбардию. Монастыри Святого Амвросия, Святого Лоренцо и Святого Эусторджио, а также бельведеры собора исчезли под снегом. Лишь дровяные повозки передвигались по улицам, а центр Милана погрузился, казалось, в многовековую тишину.

Это произошло около одиннадцати часов вечера второго дня нового года. Душераздирающий женский вопль разорвал морозный покой замка Сфорца. Крик перешел во всхлипывания, а затем пронзительно заголосили замковые плакальщицы. Последний предсмертный вздох светлейшей Беатриче д’Эсте, юной и прекрасной супруги герцога Миланского, умершей в расцвете лет, положил конец мечтам о величии королевства. Святой Боже! Герцогиня умерла с широко открытыми глазами. В ярости. Крепко вцепившись в сутану остолбеневшего от ужаса исповедника и проклиная Христа и всех святых за то, что они так рано воссоединяют ее с Ним.

Да. Определенно, там все и началось.

Мне было сорок пять, когда я впервые прочитал отчет о произошедшем в тот день. Это сообщение заставило меня содрогнуться. Согласно принятому распорядку, Вифания по секретному каналу доставила его духовнику герцога, который без промедления и максимально быстро отправил его в Рим. Так действовали глаза и уши папских государств. По скорости и эффективности им не было равных в мире. Поэтому все подробности смерти принцессы были в распоряжении наших братьев задолго до того, как официальное сообщение об этом поступило в дипломатическую канцелярию Его Святейшества.

В те времена в структуре Вифании я занимал пост советника магистра ордена Святого Доминика. Наша организация могла уцелеть только при условии соблюдения строжайшей конфиденциальности. Дворцовые интриги, отравления, вероломные измены стали отличительными чертами нашей эпохи. Поэтому Церкви была необходима служба для сбора информации, чтобы ориентироваться во всем происходящем. Эта организация была тайной и подчинялась непосредственно Папе и официальной верхушке доминиканского ордена. Поэтому о нас почти никто ничего не слышал. Мы скрывались за широкой епанчой Канцелярии кодов и ключей папских государств — нейтрального, второстепенного органа, мало известного широкой публике и без сколько-нибудь значительных полномочий. На самом деле по эту сторону закрытых дверей мы действовали под названием секретного управления, являясь своего рода постоянно действующей комиссией по рассмотрению дел государственной важности. Наша деятельность была направлена на то, чтобы Его Святейшество мог предвосхитить любой шаг своих многочисленных врагов. Любая информация, пусть с виду и самая незначительная, но имеющая отношение к делам Церкви, немедленно передавалась нам. Мы ее оценивали и направляли в соответствующие органы. В этом и заключалась наша миссия.

Подобным образом мы поступили и со сведениями о смерти нашего врага, донны Беатриче д’Эсте. До сих пор вижу ликующие лица братьев, празднующих это событие. Глупцы! Они полагали, что природа сама взяла на себя труд разделаться с ней, тем самым облегчив нашу задачу. Тупицы! В своих действиях они полагались на эшафот, приговоры святой инквизиции, наемных убийц. Я же придерживался иных взглядов. Я вовсе не был уверен, что кончина герцогини Миланской положит конец длинной цепи заговоров и преступлений против веры, неисчерпаемым источником которых, похоже, являлся двор иль Моро — именно он держал нашу сеть информаторов в состоянии постоянной бдительности.

Достаточно было упомянуть имя герцогини на любом из генеральных капитулов Вифании, как об этом становилось известно всем членам организации. Ее знали все. Все знали о ее деятельности, которую трудно назвать христианской, но никто не решался на нее донести. Всем в Риме донна Беатриче внушала такой страх, что даже духовник герцога, он же приор нашего нового монастыря Санта Мария делле Грацие, в своих донесениях не упоминал о ее не вполне благочестивых выходках. Брат Виченцо Банделло, признанный теолог и мудрый руководитель доминиканцев Милана, ограничивался перечислением событий, умело обходил политические вопросы, которые могли ее скомпрометировать.

В Риме подобная осмотрительность не встречала осуждения.

Согласно донесению, подписанному приором Банделло, ничто не предвещало трагедии. Накануне у юной Беатриче было все — могущественный муж, бьющая через край жизненная сила, ребенок, которому предстояло вскоре родиться и продолжить благородный род своего отца. Опьяненная счастьем, она провела последний вечер, танцуя по залам дворца Рокетта и играя с любимой придворной дамой-компаньонкой. Герцогине были чужды проблемы обычных матерей. Она не собиралась самостоятельно вскармливать ребенка, чтобы не испортить форму маленькой нежной груди. Заботу о малютке было решено препоручить няне, которую выбирали со всей тщательностью. Ей предстояло учить дитя всему — ходить, есть. Она, а не герцогиня должна вставать на рассвете, чтобы обмыть новорожденного и завернуть в согретые пеленки. Предполагалось, что ребенок и няня будут жить в Рокетте, в апартаментах, которые Беатриче старательно обставила и украсила. Для нее материнство было неожиданной, но радостной игрой, свободной от ответственности и переживаний.

Но именно здесь, в маленьком раю, созданном герцогиней для своего отпрыска, и произошло несчастье. В донесении брата Виченцо говорилось, что ближе к вечеру донна Беатриче внезапно потеряла сознание, упав на кровать в детских апартаментах. Она очнулась, но по-прежнему чувствовала себя плохо. У нее кружилась голова и мучили долгие и бесплодные приступы тошноты. Было неясно, что это за болезнь такая, но за рвотой последовали сильные схватки внизу живота, предвещая наихудшее. Сын иль Моро решил прийти в мир раньше, но никто не был готов к такому повороту событий. Впервые в жизни Беатриче испугалась.

В тот день врачи добирались до замка невообразимо долго. Акушерку пришлось искать за городскими стенами. Когда же все, в чьей помощи нуждалась принцесса, наконец собрались у ее постели, было слишком поздно. Пуповина, питавшая будущего Леона Марию Сфорца, уже обвилась вокруг хрупкой шейки мальчика. Она затягивалась на крошечной шее с неумолимостью удавки, пока не задушила дитя. Беатриче сразу же поняла: что-то идет не так. Ее сын, который еще мгновение назад предпринимал попытки покинуть утробу, внезапно замер. Сначала он сильно забился, а затем, как будто эта борьба его обессилила, обмяк и испустил дух. Эскулапы сразу же разрезали живот матери от бока до бока. А Беатриче корчилась от боли и отчаяния, зажав в зубах тряпку, смоченную уксусом. Все напрасно. Когда отчаявшиеся медики извлекли посиневшего младенца, он уже был мертв, а его ясные глазки остекленели. Малютка повесился в материнском лоне.

И как будто пораженная горем, не в силах справиться с неожиданным ударом судьбы, Беатриче покинула мир несколько часов спустя.

В своем донесении приор Банделло писал, что застал ее предсмертную агонию. Вся в крови, с кишками наружу, источая несказуемое зловоние, принцесса заговаривалась от боли и настоятельно требовала немедленно ее исповедать и причастить. Но, к счастью для брата Банделло, она умерла, не успев принять святых таинств…

Я повторюсь: к счастью.

Герцогине было двадцать два года, когда она покинула этот мир. Вифания знала о ее греховной жизни. Еще со времени Иннокентия VIII я сам неоднократно имел возможность читать и архивировать соответствующие документы. Тысячеглазой Канцелярии ключей и кодов папских государств, штаб-квартира которой находилась на горе Авентино, хорошо были известны люди такого сорта. Мы имели все основания полагать, что любой сколько-нибудь значимый документ, появлявшийся при дворе какого-либо европейского монарха, неизбежно попадал в наши руки. В Доме истины десятки чтецов непрестанно изучали бумаги на всех мыслимых языках. Некоторые сочинения были зашифрованы весьма изощренно. Тем не менее их расшифровывали, классифицировали по степени важности и отправляли в архив. Однако не все. Долгое время сведения о Беатриче д’Эсте занимали особое место и хранились в отдельном помещении, куда лишь немногие имели доступ. Эти документы недвусмысленно указывали на то, что Беатриче была одержима оккультизмом. Хуже того, многие называли ее главным организатором магических ритуалов при дворе иль Моро. Речь шла о событиях в землях, традиционно подверженных самой порочной ереси, поэтому их никак нельзя было сбрасывать со счетов. Но тогда никто не обратил на это никакого внимания.

Доминиканцы Милана (в том числе и отец Банделло) располагали многочисленными доказательствами того, что донна Беатриче, как и ее сестра Изабелла из Мантуи, коллекционирует амулеты и изображения языческих идолов. Было также достоверно известно, что обе они демонстрируют непомерное благоговение перед предсказаниями астрологов и шарлатанов всех мастей. Но ничего предпринято не было. Поистине роковое влияние привело к тому, что бедняжка Беатриче до последних дней была убеждена в том, что крах Святой Церкви близок. Она часто повторяла, что вскоре папскую курию постигнет Страшный суд, на котором все предстанут перед праведниками, архангелами и святыми и Всевышний вынесет свой безжалостный приговор.

В Риме никто лучше меня не был осведомлен о деятельности герцогини в Милане. Изучая присланные донесения, я узнал о том, как ведьмы могут превращаться в женщин, а еще о том, насколько донне Беатриче удалось изменить привычки и взгляды своего влиятельного мужа за почти четыре года брака. Это была удивительная женщина. Она доверчиво увлеклась чтением еретических произведений, вследствие чего диковинные идеи распространились в ее владениях, и она с маниакальной настойчивостью устремилась к единственной цели — превратить Милан во вторую Флоренцию времен Медичи во всем великолепии.

Полагаю, меня насторожило именно это. Хотя Церкви и удалось расшатать устои могущественной флорентийской семьи, ставшей опорой для еретически настроенных мыслителей и художников, Ватикан был еще не готов бороться с проявлениями подобных идей на севере. Роскошные виллы, Академия, основанная для возрождения знаний древних греков, безграничная поддержка, оказываемая архитекторам, художникам и скульпторам — все это флорентийское наследие распалило богатое воображение принцессы Беатриче. И хотя они определенным образом впечатлили и меня, для Беатриче они стали путеводной звездой в ее вере — и она заразила своим тлетворным увлечением и герцога.

Когда на папский престол взошел Александр VI, я принялся слать донесения, пытаясь предупредить Ватикан о грозящей опасности. Но никто не обратил на них внимания. Поскольку Милан находился почти на границе с Францией и традиционно являлся средоточием бунтарских настроений и политическим оппонентом Рима, не было ничего удивительного в том, что именно здесь было положено начало расколу внутри Церкви. Но в Вифании меня тоже не приняли всерьез. Сам Папа снисходительно относился к еретикам, поэтому он пропустил мимо ушей мои предостережения. Всего лишь через год после принятия тиары он уже хлопотал о прекращении преследований каббалистов.

— Этот брат Августин Лейр, — говорили обо мне коллеги из Канцелярии ключей, —слишком много внимания уделяет посланиям Прорицателя. Как бы он тоже не свихнулся.

3

Прорицатель.

Недостающая деталь головоломки.

Его роль в этой истории заслуживает пояснения. Дело в том, что помимо моих донесений Его Святейшеству и в высочайшие инстанции доминиканского ордена с предостережениями относительно хаоса, царящего в Миланском герцогстве, существовал и другой источник информации, подтверждающий мои опасения. Каждую неделю в Дом истины приходили письма, в которых анонимный, но хорошо осведомленный свидетель подробнейшим образом описывал грандиозную магическую операцию, разворачивавшуюся во владениях иль Моро.

Его послания начали поступать осенью 1496 года, за четыре месяца до смерти донны Беатриче. Они приходили в резиденцию нашего ордена в Риме, в соборе Санта Мария-сопра-Минерва. Братья их читали, но полагали, что это дело рук несчастного сумасшедшего, одержимого подозрениями в отступничестве представителей дома Сфорца. И я их не виню. Вокруг было полно безумцев, и святые отцы не приняли всерьез письма очередного фантазера.

Впрочем, не все из них.

О сочинениях этого новоявленного пророка мне рассказал во время последнего генерального капитула Вифании сутулый и жалкий архивариус Минервы.

— Вы должны их прочитать. Я подумал о вас, как только увидел их.

— В самом деле?

Я до сих пор помню часто моргающие от волнения совиные глаза архивариуса.

— Это очень странно, падре Лейр. Этот загадочный предсказатель разделяет ваши опасения. К тому же он образован, сведущ в латыни: христианство не сталкивалось с подобным явлением со времен брата Ансельмо из Амбереса.

— Брата Ансельмо?

— Ну… того умалишенного старика, жившего в XII веке, который обвинил Церковь в том, что она превратилась в бордель, а ее священнослужители погрязли в плотских утехах. Наш прорицатель пока до такого не дошел, хотя, судя по тону его писем, это дело времени, — причитал архивариус. — Знаете, что отличает его от других сумасшедших? — не унимался он. Я покачал головой. — То, что он информирован лучше любого из нас. Его скрупулезность переходит всякие границы. Он знает все!

Брат был прав. Письма, сложенные в деревянном сундуке с печатью конфиденциально, были написаны безукоризненно каллиграфическим почерком на тончайшей кремовой бумаге и с маниакальной настойчивостью фиксировали все события тайного плана превращения Милана в новые Афины. Таким образом, они подтверждали мои давние подозрения. Иль Моро, как и Медичи до него, разделял мнение многих правителей того времени относительно знаний наших предков о мире. Распространенным заблуждением было то, что их знания значительно превосходили наши. Эта идея была не нова: человечество, до того как Господь покарал его Потопом, переживало благодатный золотой век, который и вознамерились любой ценой возродить сначала флорентийцы, а затем и герцог Миланский. На пути к этой цели они не колеблясь отвергали Библию, а вместе с ней и все церковные догматы, утверждая, что в славное допотопное время не существовало организации, представлявшей Бога по прямому поручению.

Более того, в этих письмах утверждалось, что краеугольный камень этого плана закладывался у нас под носом. Если верить Прорицателю, коварство герцога не имело границ. Главным храмом Милана как столицы возрождения философии и науки древних должен был стать ни много ни мало — наш новый монастырь.

Должен признаться, Прорицатель своими откровениями застал меня врасплох. Этот таинственный незнакомец позволял себе то, на что я никогда не осмеливался. Как и предостерегал архивариус, у него были глаза повсюду. Причем не только в Милане, но даже в Риме, а свои последние письма он начинал фразой: «Augur dixit», что привело нас в полное замешательство. Что же это за осведомитель такой и кто кроме членов курии мог знать, как называют секретарей Вифании?

Мы не знали, кого и подозревать.

В те дни монастырь, о котором идет речь, Санта Мария делле Грацие, еще строился. По поручению герцога его возведением занимались лучшие архитекторы того времени. Для сооружения кафедры церкви был приглашен Браманте, для внутренней отделки — Кристофер Солари, и иль Моро не скупясь платил за роспись стен лучшим художникам. Он стремился превратить наш храм в мавзолей своей семьи, в усыпальницу, которая увековечила бы его в памяти человеческой.

Однако то, что большинство членов нашего ордена расценивало как удачу, автор писем считал ужасающим проклятием. Он утверждал, что Папа жестоко поплатится за это, а всю Италию ждут поистине упадок и гибель, если только не удастся положить конец всей затее. Анонимный автор этих посланий заслужил прозвище Прорицатель. Его видение перспектив христианства представлялось зловещим как никогда.

4

Никто не придавал значения злосчастному анониму, пока не пришло его пятнадцатое послание.

В то утро мой ассистент в Вифании брат Джованни Гоццоли ворвался в библиотеку в большом возбуждении. Он размахивал очередным донесением Прорицателя и, не обращая внимания на укоризненные взгляды склонившихся над книгами братьев, устремился ко мне.

— Брат Августин! Вы только взгляните на это! Вы должны это прочитать немедленно!

Впервые я видел брата Джованни в таком состоянии. Юный монах показал мне письмо и нервно прошептал:

— Это невероятно, падре. Не-ве-ро-ят-но.

— Что невероятно, брат?

Гоццоли судорожно вздохнул:

— Письмо. Это письмо… Прорицатель… Маэстро Торриани просил вас прочитать его незамедлительно.

— Маэстро?

Благочестивый Джоакино Торриани, тридцать пятый преемник святого Доминика Гузмана и высший священнослужитель нашего ордена, никогда не принимал всерьез анонимных доносчиков. Он был к ним равнодушен сам, а однажды упрекнул меня в том, что я трачу на них время. Что заставило его изменить отношение? Почему он просит меня незамедлительно ознакомиться с письмом?

— Прорицатель… — Гоццоли с усилием сглотнул.

— Прорицатель?..

— Прорицатель обнаружил, в чем состоит план.

— План?..

Рука, в которой брат Джованни держал письмо, дрожала от напряжения. Он разжал пальцы, и листок дорогой бумаги с красной сургучной печатью плавно опустился на мой стол.

— План иль Моро, — обессиленно прошептал мой секретарь, как будто избавившись наконец от тяжелого груза. — Теперь понимаете, брат Августин? Здесь объясняется, что он на самом деле собирается делать в монастыре Санта Мария делле Грацие. Он желает заниматься там магией!

— Магией? — я старался ничем не выдать своего изумления.

— Да прочитайте же!

Я погрузился в текст послания. Не было никаких сомнений в том, что это письмо писала та же рука, что и все предыдущие. Те же заголовки, тот же каллиграфический почерк.

— Читайте же, брат! — уговаривал стоявший рядом монах.

Мне вскоре стала понятна его настойчивость. Прорицатель вновь сообщил нечто, чего никто не ожидал услышать. Он напомнил о событиях шестидесятилетней давности, о временах Папы Евгения IV, когда патриарх Флоренции Козимо Медичи по прозвищу Старший решил финансировать проведение Собора, призванного навсегда изменить пути развития христианства. Старая легенда гласила, что в течение нескольких лет по инициативе Козимо проводились многочисленные встречи с дипломатами под предлогом усилий по воссоединению Восточной и Римской церквей. Турки угрожали занять Средиземноморье, и было необходимо дать им отпор. Старому банкиру пришла в голову ошеломительная идея объединить всех христиан и силой веры отбросить общего врага. Но этот план провалился.

Или не окончательно?

В своем послании Прорицатель сообщал, что у Собора была и другая, тайная цель. Посеянные шесть десятилетий назад семена ереси начали давать всходы в Милане. Прорицатель уверял, что помимо политических дискуссий на насущные темы того времени, Козимо Медичи много времени проводил с путешественниками из Греции и Константинополя. Результатом переговоров с ними стало приобретение древних книг, оптических инструментов и даже считавшихся утраченными рукописей, приписываемых Платону и Аристотелю. Козимо распорядился перевести их все без исключения и узнал удивительные вещи. Оказалось, что в Афинах верили в бессмертие души, а также считали, что небеса являются первопричиной всего происходящего на земле. Следует пояснить: афиняне верили не в Бога, а во влияние небесных тел. Эти презренные трактаты утверждали, что звезды воздействуют на материю посредством «божественного огня», подобного тому, который соединяет души и тела человеческих существ. Выводы, к которым пришел Аристотель, изучив хроники золотого века, покорили Козимо.

Прорицатель утверждал, что старый банкир основал Академию по примеру древних греков лишь для того, чтобы передать тайные знания художникам. Из древних трактатов он узнал, что создание произведений искусства подчинено законам точных наук. Если произведение создано с соблюдением всех тонкостей и премудростей, оно станет отражением космических сил и сможет защитить или погубить того, кому достанется.

— Как? Вы еще не дочитали, брат Августин? — громкий шепот Гоццоли вывел меня из оцепенения. — Прорицатель говорит, что искусство может быть оружием!

Похоже, что так. В одном из последних параграфов говорилось о силе геометрии. Числа, гармония линий и их значение — все эти элементы при условии правильного использования в произведении искусства могли благотворно влиять на мир. Пифагор, большой поклонник золотого века и один из тех, кто сбил старика Козимо с пути праведного, говаривал, что «единственными достоверно существующими богами являются числа». Так или иначе, но Прорицатель клеймил их всех.

— Оружием, — процедил я, — оружием, которое иль Моро собирается спрятать в монастыре.

— Вот именно! — Гоццоли был очень доволен собой. — Именно это я и говорю. Не правда ли, невероятно?

Я начал понимать, чем был вызван внезапный интерес учителя Торриани к этой истории. Много лет назад наш любимый магистр по тем же причинам отрицательно отзывался о работах живописца Сандро Боттичелли. Он обвинял его в использовании образов, навеянных языческими культами, в картинах, которые украшали церкви. Однако за его обвинениями скрывалось кое-что еще. Через сеть информаторов Торриани узнал, что на одной из картин, выполненных для семьи Медичи, Боттичелли изобразил приход весны, используя «магические» техники. Танцующие нимфы на картине располагались, образуя гигантский талисман. Позднее Торриани выяснил, что Лоренцо ди Пьерфранческо, покровитель Боттичелли, заказал живописцу амулет против старости. Этим магическим средством и являлась упомянутая картина. В центре на ней изображались боги Олимпа, противостоящие наступлению Кронов. На самом деле она представляла собой трактат об обращении времени вспять. И они пытались не только выдать подобное творение за благочестивое, но и украсить им флорентийскую часовню!

Наш настоятель своевременно узнал об этой гнусности. Ключ к разгадке «Весны» ему дала одна из нимф, Хлорис, изображенная с зажатой во рту веточкой вьюнка. Это был недвусмысленный символ «зеленого языка» алхимиков, этих искателей вечной молодости и носителей ересей, искореняемых святой инквизицией, где бы они ни появлялись. Хотя в Вифании еще никому не удалось расшифровать подробностей этого загадочного языка, подозрения было достаточно, чтобы запретить выставлять картину в какой-либо церкви.

Теперь же, если верить Прорицателю, возникала угроза повторения истории в Милане.

— Скажите, брат Джованни, вам известно, почему учитель Торриани хотел, чтобы я ознакомился с этим посланием?

Мой ассистент, который тем временем расположился за соседним столом и развлекался тем, что рассматривал недавно раскрашенный Часослов, сделал вид, что не понял моего вопроса.

— Что? А вы разве не дочитали письмо до конца?

Я опять уставился в текст. В последнем абзаце Прорицатель говорил о смерти Беатриче д’Эсте и о тех усилиях, которые она прилагала для осуществления магического плана иль Моро.

— Но я не вижу здесь ничего особенного, дорогой Джованиньо, — заметил я.

— Вас не удивляет то, что он так уверенно говорит о смерти герцогини?

— А почему это меня должно удивлять?

Терпение падре Гоццоли лопнуло.

— Да потому что Прорицатель поставил на этом письме дату и отправил его 30 декабря. За три дня до того, как донна Беатриче умерла в родах.

5

— На этой стене точно спрятан какой-то секрет?

Марко ди Оджоне в растерянности почесывал бороду, одновременно поглядывая на стену, над которой трудился маэстро. Леонардо да Винчи любил такие шутки. Когда он бывал в хорошем настроении, а в этот день это было именно так, в нем было трудно узнать прославленного живописца, изобретателя, инженера, создателя музыкальных инструментов, любимца иль Моро и Центральной Италии в целом. Тем холодным утром маэстро походил на шаловливого мальчишку. Заведомо зная, что это раздражает монахов, он все же использовал напряженное затишье, воцарившееся в Милане после смерти принцессы, чтобы осмотреть свою работу в трапезной отцов доминиканцев. И теперь он с удовлетворенным видом взирал на апостолов на шестиметровой высоте, по-юношески ловко перепрыгивая с лесов на леса.

— Ну конечно же, здесь есть секрет, — рассмеялся он. Его веселый голос эхом разнесся под гулкими сводами храма. — Все, что от тебя требуется, это внимательно смотреть на эту картину и помнить о числах. Считай же! Считай! — опять засмеялся он.

— Но, маэстро…

— Ну хорошо, — уступил Леонардо и покачал головой. Последний слог прозвучал несколько протяжно, словно учитель остался недоволен своим учеником. — Я вижу, что учить тебя будет непросто. Почему бы тебе не взять лежащую вон там, возле ящика с кистями, Библию и не прочитать главу тринадцатую Евангелия от Иоанна, начиная с двадцать первого стиха? Быть может, тебя после этого посетит озарение.

Юный и стройный, как и все ученики тосканца, Марко отправился на поиски Священного Писания. Он обнаружил книгу на забытом у двери пюпитре и с усилием поднял ее. Она весила как несколько книг, вместе взятых. Марко принялся перелистывать это чудесное венецианское издание в черном кожаном переплете, инкрустированное медными вставками. Внутри Библия была отпечатана крупным готическим шрифтом с цветочным орнаментом, обрамлявшим заголовки. Наконец он нашел Евангелие от Иоанна и принялся читать вслух.

«Сказав это, — прочитал Марко, — Иисус возмутился духом, и засвидетельствовал, и сказал: истинно, истинно говорю вам, что один из вас предаст Меня. Тогда ученики озирались друг на друга, недоумевая, о ком он говорит. Один же из учеников Его, которого любил Иисус, возлежал у груди Иисуса; Ему Симон Петр сделал знак, чтобы спросил, кто это, о котором говорит».

— Да! Да! Достаточно! — раскатисто загудел сверху голос Леонардо. — Теперь посмотри сюда и скажи мне: ты еще не догадался, в чем мой секрет?

Ученик отрицательно покачал головой. Он уже понял, что его учитель придумал какую-то хитрость.

— Маэстро Леонардо, — укоризненно начал Марко, и на его лице читалось откровенное разочарование: — Я и так знал, над каким отрывком из Евангелия вы работаете. Заставив меня читать Библию, вы мне не открыли ничего нового. А я хочу знать правду.

— Правду? Какую правду ты хочешь знать, Марко?

— В городе поговаривают, что вы так долго делаете эту работу, потому что хотите спрятать в ней что-то важное: что вы отказались от традиционной техники фрески в пользу другой, новой, но более кропотливой. Почему? Я отвечу: потому что это дает вам возможность лучше обдумать свой замысел.

В ответ на это обвинение Леонардо и глазом не моргнул.

— Всем известна ваша любовь к таинственности, маэстро, — продолжал ученик, — и мне хочется узнать все ваши секреты!.. Уже три года я нахожусь рядом с вами: смешиваю для вас краски, помогаю делать наброски и эскизы. Разве я еще не заслужил право на какие-то преимущества по сравнению с остальными?

— Да, конечно. Но можно мне узнать, кто все это говорит?

— Кто это говорит, учитель? Да все! Даже монахи этого святого дома часто являются к вашим ученикам и расспрашивают их.

— И что же их интересует, Марко? — снова проревел сверху Леонардо, с каждым вопросом веселясь все больше.

— Они опасаются, что ваши двенадцать апостолов изображены неверно, не так, как их изображали, предположим, отец Филиппино Липпи или Кривелли, что у вас они символизируют двенадцать зодиакальных созвездий, что в жестах их рук вы скрыли одну из партитур, написанных вами для иль Моро… И еще всякое, учитель.

— А ты?

— Я?

— Да, да, ты. — Лукавая улыбка вновь озарила лицо Леонардо. — Работая в этом величественном помещении рядом со мной, к каким выводам пришел ты?

Марко поднял взгляд к фреске, на которой тосканец кистью из тончайшей щетины наносил завершающие штрихи. Марко никогда прежде не видел столь необычайного изображения Тайной вечери, как то, которое предстало его взору на северной стене часовни. Вот Иисус, изображенный во плоти и крови, в самом центре композиции. Опустив глаза и безвольно уронив на стол руки, он, тем не менее, как будто украдкой наблюдает за реакцией своих учеников на только что прозвучавшее откровение. Рядом с ним находится Иоанн, его любимый ученик, который прислушивается к словам, что ему шепчет Петр. Они так реальны, что, если присмотреться, кажется, можно увидеть, как шевелятся их губы.

Однако Иоанн вовсе не пал на грудь учителя, как говорится в Евангелии. Более того, непохоже, чтобы он вообще собирался это делать. По другую руку от Христа вскочил на ноги, прижав руки к груди, великан Филипп. Словно спрашивает у Мессии: «Возможно ли, что предатель — это я?» Или Иаков Старший, который выпятил грудь, подобно телохранителю, и как будто клянется Учителю в вечной преданности, хвастливо заявляя: «Тебе ничто не угрожает, пока я рядом».

— Ну так что же, Марко? Ты так ничего и не ответил.

— Я не знаю, маэстро…— запинаясь, произнес юноша. — В этой работе есть что-то такое, что меня приводит в замешательство. Она такая, такая…

— Такая?..

— Такая удивительно близкая и человечная, что у меня нет слов.

— Прекрасно! — одобрительно воскликнул Леонардо, вытирая руки о фартук. — Вот видишь? Сам того не осознавая, ты уже приблизился к разгадке моего секрета.

— О чем это вы, учитель?

— А может быть, тебе никогда его не постичь, — улыбнулся Леонардо. — Но послушай, что я тебе скажу: все в природе хранит какой-либо секрет. Птицы скрывают от нас тайну полета, вода хранит тайну своей необычайной силы… И если бы нам удалось достичь того, что картина стала отражением природы, разве не стоило бы заключить в нее и эту необычайную способность охранять информацию? Каждый раз, когда ты восхищаешься живописным полотном, не забывай, что ты имеешь дело с величественнейшим из искусств. Никогда не скользи по поверхности, погружайся в картину, перемещайся среди изображенных предметов, находи необычные углы, пытайся уловить сокровенные намерения художника… только так ты сможешь постичь истинное значение полотна. Но должен тебя предостеречь: для этого нужно иметь мужество. Далеко не всегда то, что мы обнаруживаем на фреске, подобной этой, совпадает с нашими ожиданиями.

6

Брат Джованни без колебаний исполнил и вторую часть миссии, возложенной на него магистром.

Показав мне последнее письмо Прорицателя, он покинул Вифанию еще до наступления ночи, с тем чтобы вернуться в резиденцию ордена. Ему было поручено оповестить о моей реакции на услышанное. Торриани особенно интересовало мое мнение относительно преднамеренных неточностей, которые, по слухам, были допущены в отделке собора Санта Мария делле Грацие. Ассистенту следовало передать мое простое и ясное послание: если в конце концов было решено принять во внимание мои давние опасения и не сбрасывать со счетов откровения Прорицателя, необходимо срочно разыскать этого человека в Милане и из первых рук выяснить все о тайных планах герцога в отношении этого монастыря.

— И особенно важно, — настаивал я, инструктируя брата Джованни, — изучить работы Леонардо да Винчи. Мы в Вифании уже удостоверились в том, что под видом благочестивых произведений он упорно маскирует свои еретические взгляды. Леонардо много лет работал во Флоренции, поддерживал отношения с потомками старика Козимо, и среди всех художников, работающих в Санта Мария, он наиболее склонен продвигать гнусные идеи иль Моро.

В своем послании к учителю Торриани я также настаивал на необходимости начать расследование обстоятельств смерти донны Беатриче, сильно обеспокоившей меня. Точность предсказания Прорицателя наводила на мысль о существовании зловещего тайного плана, выношенного герцогом Лодовико или его вероломными приспешниками, по созданию языческого государства в самом сердце Италии. Я не видел смысла в умерщвлении герцогом собственной супруги и неродившегося ребенка, но вероломство адептов оккультных наук зачастую было невозможно предугадать. Мне неоднократно приходилось слышать о приношении в жертву необходимости выдающихся людей для успеха крупного предприятия. Варвары, жившие в золотом веке, так часто и поступали.

Полагаю, моя убежденность передалась и Торриани. Старейшина ордена уведомил брата Гоццоли о своих намерениях, и на следующее утро, когда Рим еще спал, укрытый инеем, исполненный решимости докопаться до сути проблемы, он покинул свою келью в монастыре Санта Мария-сопра-Минерва.

Бросив вызов окружающим Вечный город снегам, Торриани верхом на муле преодолел подъемы к Вифании, чтобы как можно скорее встретиться со мной. Здесь я умалчиваю, в какие выражения брат Гоццоли облек мой ответ. Однако было очевидно, что они возымели действие. Я никогда не видел нашего настоятеля в таком состоянии: синеватые мешки под глазами, угрюмый взгляд, согнутая спина: как будто та самая непомерная ответственность, медленно, но верно пожиравшая его жизненные силы, с каждой минутой все больше давила ему на плечи. Наш наставник, руководитель и старый друг Торриани пытался разобраться в проблеме, подброшенной ему жизнью. Его лицо носило следы глубокого разочарования, но глаза блестели нетерпением.

— Отец, вы можете выслушать бедного, униженного и немощного слугу Божьего? — обратился он ко мне с порога.

Я покривил бы душой, если бы стал заверять вас, что явившись в такую рань, он не застал меня врасплох. Он приехал один, без свиты, накинув рваный плащ поверх рясы и обернув кроличьими шкурками сандалии. Только что-либо чрезвычайно серьезное могло заставить магистра ордена Святого Доминика оставить свой собор и причт и в такую бурю пересечь город, чтобы встретиться с руководителем службы по сбору сведений. И хотя на его мрачном лице четко читалось желание как можно скорее начать разговор, я не осмелился спрашивать его о чем-либо. Я обождал, пока он сбросит лохмотья и опустошит предложенную чашу горячего вина. Молча мы взобрались по лестнице в мой крошечный и темный кабинет, заставленный ящиками с манускриптами, многие из которых видели расцвет Римской империи. Как только я прикрыл дверь, падре Торриани подтвердил мои опасения:

— Конечно же, я приехал из-за этих злополучных писем! — заявил он, выгнув дугой белые как снег брови. — И вы меня еще спрашиваете, кто, по моему мнению, автор этих писем?

Торриани глубоко вздохнул. Вино оказывало свое воздействие, и его хилое тело постепенно согревалось. А снег все засыпал долину.

— Мне кажется, — продолжил он, — что этот человек либо из свиты герцога, либо брат нашего нового монастыря. Он производит впечатление человека, осведомленного о наших порядках и о том, к кому именно попадают его письма. И все же…

— Все же?

— Видите ли, падре Лейр, с тех пор как я прочитал последнее письмо, я не сомкнул глаз. Кто-то пытается предупредить нас о тяжком преступлении против Церкви. Дело очень серьезно, особенно если, как я опасаюсь, наш информатор действительно член общины Санта Мария…

— Вы полагаете, что Прорицатель — доминиканец, падре?

— Я в этом почти уверен. Кто-то из самого монастыря стал свидетелем отступничества, но не решается открыто предупредить нас, опасаясь мести со стороны иль Моро.

— Думаю, вы уже изучили личности всех братьев в поисках нашего кандидата. Я прав?

Торриани самодовольно улыбнулся:

— Всех. Без исключения. Большинство из них родом из славных ломбардийских семей. Они преданы как иль Моро, так и Церкви, и не склонны к фантазированию или организации заговоров. В общем, как добрые христиане. Даже представить не могу, кто из них может быть Прорицателем.

— Быть может, никто.

— Разумеется.

— Позвольте мне напомнить, учитель Торриани, что Ломбардия всегда была вотчиной еретиков…

Глава ордена хотел чихнуть, но удержался и изрек:

— Это было давно, падре. Очень давно. Уже более двухсот лет в этой области нет ни одного катара. Действительно, после крестового похода против альбигойцев именно там укрылись гнусные еретики. Это и навело нашего возлюбленного Святого Доминика на мысль о создании святой инквизиции. Но все они погибли, не успев никого заразить своими идеями.

— Однако не стоит отрицать, что богохульство могло пропитать сознание жителей Милана. Иначе почему они так восприимчивы к еретическим идеям? Почему сам герцог так охотно принял языческие верования? Разве не потому, что он вырос в окружении, изначально к этому предрасположенном? И почему, — продолжал я, — верный Риму доминиканец скрывается за посланиями без подписи? Разве не потому, что он сам является участником обличаемой им ереси?

— Небылицы, падре Лейр! Прорицатель — не катар. Скорее наоборот: он предан делу сохранения истинной веры с б???ольшим рвением, чем даже сам главный инквизитор Каркасоны.

— Сегодня утром перед вашим прибытием я еще раз перечитал все письма этого субъекта. С самого первого послания Прорицатель ясно обозначил свою цель — он хочет, чтобы мы поручили кому-нибудь сорвать планы иль Моро относительно Санта Мария делле Грацие. Похоже, что другие деяния герцога в Милане — строительство площадей, каналов для внутреннего судоходства и шлюзов — не кажется ему хоть сколько-нибудь значимыми. И это говорит в пользу вашей гипотезы.

Торриани удовлетворенно кивнул.

— Но, учитель, — продолжил я, — вначале мы должны убедиться, что в его донесениях нет ловушки.

— Что? Вы собираетесь доверить самому Прорицателю взвесить серьезность им же и предложенной информации? Но разве не вы сами так настойчиво извещали меня о богохульстве, допускаемом покойной супругой иль Моро?

— Вот именно. Это коварное семейство. Найти доказательства их измены будет нелегко. Я хочу сказать, что нам необходимо проявлять крайнюю осторожность, чтобы не совершить неверный шаг.

— Нет, падре. Ничего подобного. Этот человек, кто бы он ни был, просит нас о помощи, и на этот раз мы обязаны ее оказать. Кроме того, да будет вам известно, через кардинала Асканио, брата герцога, я уже проверил все факты, упомянутые в этих письмах вплоть до мельчайших деталей. И поверьте — все подтвердилось.

— Подтвердилось, — растерянно повторил я, пытаясь как-то упорядочить свои мысли. — Позвольте признаться, учитель Торриани? Думаю, что больше всего в этом деле меня удивляет то, что вы вдруг изменили к нему отношение.

— Это не так! — запротестовал мой собеседник. — Я складывал письма Прорицателя в свой архив, хотя у меня не было веских доказательств, которые бы их подтверждали. Если бы я им не верил, я бы их, наверное, уничтожил, как вы считаете?

— В таком случае, учитель, если истина на стороне автора писем, если он доминиканец, которого тревожит будущее нашего монастыря, почему он считает необходимым скрывать от нас свою личность?

Брат Джоакино пожал плечами, недоумение на его лице отражало мое собственное состояние.

— Хотелось бы мне это знать, падре Лейр. Меня это, признаться, тревожит. Чем больше возникает вопросов без ответов, тем больше меня беспокоит это дело. Сейчас наш орден сражается на многих фронтах. Еще одна открытая рана на теле Церкви может нас безнадежно обескровить. Поэтому настало время действовать. Мы не можем допустить того, чтобы Милан стал второй Флоренцией. Это будет катастрофой!

«Еще одна рана». Я колебался, стоит ли так некстати затрагивать эту тему, но Торриани своим молчанием не оставил мне выбора.

— Полагаю, вы говорите об отце Савонароле…

— О ком же еще? — старый аббат вздохнул: — У Его Святейшества закончилось терпение, и он подумывает о том, чтобы предать Савонаролу анафеме. Проповеди, обличающие роскошь, в которой живет Папа, становятся все более язвительными и суровыми. В довершение всего, его предсказания конца дома Медичи осуществились, и теперь он в окружении толп своих почитателей предрекает Божью кару и невообразимые бедствия, которые постигнут папские государства в скором будущем. Он утверждает, что Рим должен пострадать, чтобы очиститься от греха, и радуется своему гнусному пророчеству. Но хуже всего то, что количество его последователей растет с каждым днем. Если герцогу вздумается поддержать идею всеобщего краха, доверие к нашему ордену будет подорвано навсегда…

От нахлынувшего отчаяния я перекрестился; перед моим внутренним взором разворачивалась панорама роковых событий, очерченных магистром.

Всему Риму было известно, что сейчас у Торриани не было проблемы большей, чем Джироламо Савонарола. О нем говорили абсолютно все. С маниакальной настойчивостью проповедуя Апокалипсис, этот священник доминиканского ордена с блестящим красноречием и потрясающей силой убеждения заполнил образовавшуюся после бегства Медичи пустоту, установив во Флоренции теократическую республику. Со своей новой кафедры он яростно бичевал пороки Александра VI. Савонарола был либо безумцем, либо, что еще хуже, безрассудным храбрецом. Он оставался глух к призывам старейшин Ордена и сознательно игнорировал свод канонических законов. В последнее время его внимание вновь привлек догмат «Dictatus Papae», который с XI века освобождал Папу и его курию от вероятности ошибки, особенно его девятнадцатый пункт: «Никто не может осуждать Папу». Савонарола, стоя у алтаря, громогласно требовал ареста Папы.

Все это приводило в отчаяние нашего магистра. Он не только не смог ограничить влияние этого экзальтированного фанатика — деятельность Савонаролы скомпрометировала в глазах Его Святейшества весь орден. Мятежный проповедник, надменный, как Самсон перед филистимлянами, не только отклонил кардинальский сан, предложенный в попытке хоть как-то его утихомирить, но и отказался покинуть кафедру во флорентийском соборе Святого Марка, ссылаясь на то, что ему предстоит осуществлять божественную миссию. Это и было той единственной причиной, по которой падре Торриани не хотел, чтобы надежность доминиканских проповедников в Милане подвергалась сомнению. Если Прорицатель действительно был доминиканцем, а его предостережения относительно языческих планов иль Моро имели основания, орден снова предстал бы в крайне невыгодном для себя свете и окончательно утратил доверие Рима.

— Я принял решение, брат, — Лицо магистра было серьезным. Помедлив мгновение, он продолжил. — Нам следует очистить фрески Санта Мария делле Грацие от малейшей тени сомнения. Если потребуется, с помощью святой инквизиции.

— Святой отец! Надеюсь, вы не собираетесь предавать герцога суду! — обеспокоился я.

— Только в случае крайней необходимости. Вы ведь знаете: ничто не доставляет светским правителям большего удовольствия, чем возможность очернить Церковь и использовать наши слабости против нас. Поэтому мы обязаны опередить их. Еще один скандал, и наш орден окончательно потеряет вес. Понимаете?

— А могу я вас спросить, падре, как вы собираетесь выйти на Прорицателя, проверить его обвинения и собрать сведения для организации суда над иль Моро, и при этом не вызвать никаких подозрений?

— Я много об этом думал, мой дорогой отец Августин, — с загадочным видом произнес Торриани. — Должно быть, вам лучше, чем мне, известно, что, если вовремя не направить одного из наших инквизиторов в Милан, у трибунала возникнет слишком много вопросов, и тогда шумихи не избежать, что в данном деле недопустимо. И если действительно существует заговор такого размаха, сообщники иль Моро немедленно спрячут все доказательства.

— И как же нам быть?

Торриани открыл дверь кабинета и молча пошел вниз, к двери, ведущей во двор. Он направился в конюшню, к своему мулу, давая понять, что наша встреча закончена. Буря бушевала, все усиливаясь.

— Скажите, как вы решили поступить, — повторил я.

— Иль Моро постановил, что похороны герцогини состоятся в течение ближайших десяти дней, — после долгого молчания ответил старик. — По этому случаю в Милан съедутся представители из всех провинций. Вот тогда и настанет удобный момент, чтобы незаметно проникнуть в монастырь, провести необходимое расследование и разыскать Прорицателя. Однако, — добавил он, — мы не можем послать случайного человека. Это должен быть компетентный человек, хорошо знающий законы, осведомленный в обычаях еретиков и их тайных кодексах. Его заданием будет приблизиться к Прорицателю, проверить его обвинения и положить конец ереси. И это должен быть представитель данного ведомства. Представитель Вифании.

Подняв голову, учитель бросил неуверенный взгляд на тропинку, по которой ему предстояло отправиться в путь. При удачном стечении обстоятельств и при условии, что его мул не поранится на оледеневшей тропинке, дорога займет около часа, а значит, он вернется домой около полудня.

— Кто нам нужен, — голос Торриани зазвучал торжественно, словно он собрался провозгласить что-то очень важное, — так это вы, отец Лейр. Никто не сможет разобраться с этим делом лучше вас.

— Я? — Вот этого я никак не ожидал. Он произнес мое имя с каким-то болезненным наслаждением, не переставая рыться в переброшенных через спину мула переметных сумах. — Но вы же знаете, что у меня и здесь много работы. Мои обязанности…

— …не идут ни в какое сравнение с этим!

Он наконец извлек из сумы толстую пачку писем, скрепленных его личной печатью, и протянул их мне, сопровождая следующим распоряжением:

— Поторопитесь с отъездом в Милан. Если это возможно, отправляйтесь в путь сегодня же. А что касается этого, — он задержал взгляд на документах, которые теперь были в моих руках, — установите личность нашего информатора, выясните, соответствует ли действительности сообщение о новой угрозе, и попытайтесь оказать ему необходимую помощь.

Учитель указал на верхний пергамент в стопке. Большие буквы, начертанные красными чернилами — подпись нашего информатора. По-прежнему загадка для нас. Я видел ее много раз, поскольку она завершала все письма Прорицателя, но раньше я не обращал на нее внимания.

У меня потемнело в глазах, когда мой взгляд остановился на этих семи строках —отныне они составляли для меня главную проблему.

Надпись гласила:

Oculos ejus dinumera,

sed noli voltum adspicere.

In latere nominis

mei notam rinvenies.

Contemplari et contemplata

aliis tradere.

Veritas

Сосчитайте его глаза, / но не смотрите ему в лицо. / Код моего имени / обнаружите у него на боку. / Думать и предоставить другим / плоды наших размышлений. / Истина (лат.).