Закрыть
Восстановите членство в Клубе!
Мы очень рады, что Вы решили вернуться в нашу клубную семью!
Чтобы восстановить свое членство в Клубе – воспользуйтесь формой авторизации: введите номер своей клубной карты и фамилию.
Важно! С восстановлением членства в Клубе Вы востанавливаете и все свои клубные привилегии.
Авторизация членов Клуба:
№ карты:
Фамилия:
Узнать номер своей клубной карты Вы
можете, позвонив в информационную службу
Клуба или получив помощь он-лайн..
Информационная служба :
(067) 332-93-93
(050) 113-93-93
(093) 170-03-93
(057) 783-88-88
Если Вы еще не были зарегистрированы в Книжном Клубе, но хотите присоединиться к клубной семье – перейдите по
этой ссылке!
Вступай в Клуб! Покупай книги выгодно. Используй БОНУСЫ »
УКР | РУС

Татьяна де Ронэ — «Мокко. Сердечная подруга»

Роман «Мокко»
Часть 1

… Я вслушивалась в этот незнакомый голос. Несчастный случай… Малькольм… Водитель скрылся с места происшествия… В голове вертелась сотня вопросов, но у меня не получалось их задать. Губы вдруг стали какими-то вялыми, непослушными. Они просто отказывались шевелиться. В голове мелькнуло, что нужно предупредить Эндрю. И если я сейчас уеду, то кто заберет Джорджию с танцев? Нет, все это неправда, это страшный сон, такого просто не может быть… Но из трубки по-прежнему доносилось бормотание
медработника:

— Поторопитесь, мадам! Это не терпит отлагательств. Приезжайте немедленно!

Я собрала вещи, схватила телефон, куртку и выскочила из квартиры. Пробежала мимо кого-то на лестничной площадке, кажется, даже толкнула этого человека. Думаю, бросила на бегу «Простите, пожалуйста!», но точно не уверена…

Уже тогда у меня появилось предчувствие, что теперь все уже никогда не будет так, как раньше. Что вся моя жизнь переменилась. Вот так. За несколько секунд. Дорога до больницы казалась бесконечной. Красный на каждом светофоре горел целую вечность. Я попыталась дозвониться до мужа. Включился автоответчик. Я не стала оставлять сообщение. Да и что я могла сказать? «Эндрю, Малькольма сбила машина. Мне позвонили из службы скорой помощи. У него травма. Я еду в больницу. Приезжай побыстрее!» Все это мне хотелось сказать. Но, услышав звуковой сигнал и сообщение, надиктованное приветливым бодрым голосом Эндрю на двух языках: «Hi, you’ve reached Andrew Wright, please leave a message after the tone. Оставьте сообщение после звукового сигнала. Спасибо!», я не смогла произнести эти слова — тяжелые, ужасные слова. Нет, это невозможно!

Больница. Шум. Толпа. Запах. Бесконечные коридоры. Поскрипывающие тележки. Чужое горе. Мое горе. И обычные обитатели больниц — вечно спешащие медсестры, бездушные белые халаты. И вдруг среди всего этого — сочувствие во взгляде, улыбка, пожатие руки, которое помогает окончательно не потерять надежду… Вот и доктор. Ему около сорока, мы сверстники. Узкое худое лицо. Хорошо поставленный низкий голос.

— Он в коме, мадам. Состояние можно назвать стабильным. Но вы пока не сможете его увидеть.

Кома… Слово резануло меня по живому. Малькольм не умер, но он в коме. В состоянии, похожем на сон. Не умер. Кома. Я ничего не знала о коме. Мне случалось видеть это в кино, но в реальности я никогда с таким не сталкивалась.

— От удара автомобилем ваш сын получил черепно-мозговую травму, что и вызвало кому.

Я посмотрела на свои кроссовки — подходящая обувь для ошарашенной горем матери. Кома. Какое забавное слово… Ужасное короткое слово. Малькольм — кома. Малькома.

— Вы уже позвонили отцу?
Отцу? Ах да, моему мужу.
— Нет, я не смогла дозвониться.
— Давайте сделаем это вместе. Идемте со мной!

Кабинет с ветхой обстановкой, старенький бежевый телефон. Номер Эндрю. Автоответчик. Я набрала номер агентства. Голос его секретаря: «Это вы, Жюстин? Добрый день! Эндрю на собрании, он сейчас не может с вами поговорить».
Я сказала:
— Пускай он возьмет трубку. Малькольма сбила машина.
Срывающимся от волнения голосом она ответила:
— Да, конечно! Господи, конечно, простите!

Голос Эндрю. Выбор слов. Это нелегко — подбирать правильные слова, когда хочется упасть на пол, рыдать и сучить ногами. Он действительно на собрании, вокруг — люди. Я поняла это по его спешке, по чуть сконфуженному тону («Простите, это моя жена, — кривая улыбка, — это на пару минут, не больше»).
— Жюстин, what is the problem?
Он готов был услышать о неоплаченном счете, о машине, которая не заводится, об учителе математики, который недоволен поведением Малькольма в классе. Он наверняка думал, что я снова буду надоедать ему с житейскими мелочами — банальными, неважными.

Выбор слов… Они должны быть скупыми. Верными. Точными.

— Эндрю, я в больнице Х. Малькольма сбила машина, водитель скрылся. У нашего сына черепно-мозговая травма. Он в коме. Рядом со мной доктор. Ты должен приехать немедленно…

Часть 2
… Эндрю все еще разговаривал по телефону. Я больше не слушала. Наконец он повесил трубку. Я была спокойна. Мой муж наверняка ожидал вспышки, слез и криков. Но ничего такого не произошло. Спокойная, немного отстраненная Жюстин… Я чувствовала, что он наблюдает за мной, как и Джорджия. Наверное, оба спрашивают себя, что со мной такое. Почему я так мало разговариваю?

Почему у меня такое пустое и равнодушное лицо? Занимаясь приготовлением ужина, я размышляла о том, где взять силы, чтобы держаться. Чтобы верить. Верить, что того водителя арестуют, что Малькольм выйдет из комы. Эти два события казались такими масштабными, неосуществимыми. Когда Эндрю несколько лет назад признался, что имеет связь на стороне, я думала, что настал худший момент моей жизни. Он сам начал этот разговор, потому что чувствовал себя очень виноватым и больше не мог от меня этого скрывать. У меня же земля ушла из-под ног. Я вспоминала тот вечер, вытирая стол в кухне, и с горечью усмехалась. Худший момент в жизни! Невыносимое чувство, что тебя предали. Какая это безделица в сравнении с тем, что я переживаю сейчас! Но в ту ночь, в ночь признаний в Сен-Жюльене, я думала, что ничего больнее и ужаснее не бывает. Я заблуждалась. Но откуда мне было знать?

Мы решили остаться вместе. Я сумела «перевернуть страницу». Мы любили друг друга. Это стало неприятным, болезненным воспоминанием, к которому я старалась не возвращаться. Но теперь… Теперь все было по-другому. Кома Малькольма изменила нашу жизнь. Все изменилось. Как если бы чья-то невидимая рука окрасила все в черный цвет.
— You ОК? — спросил у меня Эндрю.
Во взгляде его читалось беспокойство.
Я ответила:
— Да, все в порядке.

Я старалась не смотреть на него. Я ушла укладывать Джорджию. Мы собирались вместе помолиться о Малькольме. Она не ложилась без этого спать. Мы вдвоем встали на колени и прочли молитву.

Слушая нежный голосок дочери, я поняла. Я все поняла. Я поняла, что больше не смогу молча ждать. Поняла, что у меня закончилось терпение. И что пришло время взять дело в свои руки. Взять в руки свою судьбу и судьбу Малькольма. Если Эндрю может спокойно ждать, что ж, на здоровье! Если остальные тоже могут, пожалуйста! Для меня это невозможно. Я больше не могла сидеть сложа руки. Это было так очевидно, так понятно, что я чуть не засмеялась от радости. И ощутила, как бремя падает с плеч. Я почувствовала себя освобожденной. Я уложила Джорджию и прошла в прихожую. Увидев в зеркале свое лицо, я подумала, что оно не мое, чужое. Лицо женщины, которую я не знала. Женщины с решительным, уверенным взглядом. Женщины, которая больше не станет смиренно ждать, когда же зазвонит телефон…

Роман «Сердечная подруга»
… — А после операции я смогу вернуться к нормальной жизни? — спросил я.
— Вам предстоит долгий восстановительный период. Если по прошествии нескольких решающих месяцев выяснится, что риска отторжения нет, вы сможете жить нормально, если не считать постоянного медицинского наблюдения и приема необходимых медикаментов. Разумеется, алкоголь и курение нежелательны. Вы будете заниматься спортом, чтобы новое сердце получало нагрузку, и научитесь оптимальным образом строить свой рацион.
На прощание он обронил фразу, достойную сивиллы:
— С сегодняшнего дня вы станете другим человеком. Ваша жизни изменится. — Он выдержал паузу и посмотрел на меня так, словно взвешивал свои слова. — Не забывайте об этом.

Теперь мне предстояло рассказать сыну о том, что в недалеком будущем обещало изменить наши с ним жизни, и я, не откладывая, призвал его в квартиру на улице Шарантон. Я как сейчас вижу его сидящим в ободранной гостиной и внимающим моему рассказу. Он слушал меня спокойно. Намного спокойнее, чем я рассказывал. Впрочем, так было всегда.

Я был очень горд, когда у нас родился сын. Теперь, когда у меня появился наследник, я мог стареть спокойно. Я полагал, что мальчик будет похож на меня, унаследует мой отвратительный характер, мое упрямство и мою страсть к футболу, но очень скоро мне пришлось смириться с очевидным: в том, что касается нрава и наклонностей, у нас с Матье очень мало общего.

В возрасте восьми лет он вдруг начал рисовать, причем вдохновенно и очень хорошо. Он «придумывал дома», и из-под его карандаша на бумаге возникали барочные особняки, готические крепости и виллы в стиле рококо. Позднее его рисунки стали менее фантастичными, более точными, но все они были выполнены в стилистике, присущей ему одному. Получив диплом бакалавра, Матье объявил нам, своим родителям, что хочет стать архитектором. Элизабет одобрила его решение, а я попытался возразить, поскольку желал, чтобы сын получил какую-нибудь более востребованную специальность. Однако Матье настоял на своем. И я, как всегда с неохотой, смирился.

Матье давно научился не обращать внимания на мою раздражительность и уклоняться от потоков моего гнева, как боксер увертывается от удара противника. Чего он терпеть не мог, так это когда я начинал обижать его мать. С ранних лет Матье заступался за Элизабет и старался защитить ее от меня как только мог. В такие моменты он говорил со мной серьезно и твердо, как если бы это я был его сыном, а он — моим отцом. И я, пристыженный, выслушивал его и кивал головой. Я успокаивался и отправлялся в гостиную, чтобы сесть перед телевизором и курить одну сигарету за другой, пока Элизабет плакала в кухне.

А потом наступило то знаменательное лето, когда моя жена после яростной ссоры на пляже ушла с гордо поднятой головой. Матье недавно исполнилось десять, однако он сразу понял, что она не вернется. Когда мы пришли домой, то увидели, что она забрала все свои вещи. Сын нашел записку, в которой Элизабет просила его не волноваться и обещала позвонить ему вечером. К началу занятий в школе она получила развод. Матье стал жить на два дома: выходные — со мной, по будням — с женой, но, похоже, ему это новое хаотичное существование нравилось намного больше, чем бесконечные родительские ссоры в прошлом.

К восемнадцати годам он превратился в юношу ростом метр девяносто, серьезного, робкого и обаятельного. Свои длинные каштановые волосы он связывал в хвост на затылке и носил маленькие очки с круглыми стеклами, как у Джона Леннона.

Матье слушал меня не перебивая. Как автомат, я повторял то, что услышал от профессора. Не понимая глубинного смысла этих фраз, я просто проговаривал их вслух, одну за другой: «прекращение развития болезни на неопределенный срок», «стопроцентное покрытие за счет социального страхования», «тяжелый послеоперационный период»… Я понимал, что болен и нужно ждать трансплантации. И это ожидание могло оказаться долгим. А еще мне предстояло бросить курить. Мне, который выкуривал по три
пачки в день!

И вдруг Матье порывисто меня обнял. Плечи его дрожали. На щеке я ощутил влагу. Матье плакал.
— Папа! — охрипшим голосом произнес он. — Я боюсь за
тебя… Что, если ты умрешь? Если тебя не смогут прооперировать
вовремя?

Не веря своим ушам, я гладил его по выпуклому затылку. Он рыдал как ребенок. А я не знал, что на это ответить. Матье прижимался ко мне совсем как в те времена, когда ему было восемь. Мне вспомнились слова профессора, выражение его лица, когда он сказал, что моя жизнь теперь изменится. Только теперь я начинал понимать, что он имел в виду…