Закрыть
Восстановите членство в Клубе!
Мы очень рады, что Вы решили вернуться в нашу клубную семью!
Чтобы восстановить свое членство в Клубе – воспользуйтесь формой авторизации: введите номер своей клубной карты и фамилию.
Важно! С восстановлением членства в Клубе Вы востанавливаете и все свои клубные привилегии.
Авторизация членов Клуба:
№ карты:
Фамилия:
Узнать номер своей клубной карты Вы
можете, позвонив в информационную службу
Клуба или получив помощь он-лайн..
Информационная служба :
(067) 332-93-93
(050) 113-93-93
(093) 170-03-93
(057) 783-88-88
Если Вы еще не были зарегистрированы в Книжном Клубе, но хотите присоединиться к клубной семье – перейдите по
этой ссылке!
Вступай в Клуб! Покупай книги выгодно. Используй БОНУСЫ »
УКР | РУС

Камран Паша - «Тень мечей»

Глава 1
Султан и раввин
Рога Хаттина — 1187 от Р.Х.

— Бог, говорят, великий насмешник. Вероятно, именно поэтому его Город, названный в честь мира 2, знал только войну и смерть.
Однажды раввину, когда он был еще зеленым наивным юнцом, сказал об этом отец. Раввин очень изменился за долгие годы, прошедшие с тех пор. Жажду приключений вытеснила отчаянная тоска по душевному покою. Его первая брачная ночь осталась далеко-далеко, но воспоминания о ней все еще вызывали в его сердце нежность. С тех пор старик понял: то, во что он верил на заре своей жизни, в лучшем случае было наивным. В худшем случае — ложным. Однако правота отцовских слов подтверждалась снова и снова. Бог-насмешник — точное определение того невероятного и непредсказуемого существа, от которого пошло все сущее. Вероятно, было бы несправедливо называть Бога отъявленным обманщиком, но Он, несомненно, обладал чувством юмора.
Как и его народ, старик был скитальцем. Он искал Божественный Лик в тенистых садах Кордовы. По следам царицы Савской его утомленные ноги пересекли африканскую пустыню. Его серыеглаза наполнялись слезами перед пирамидами, которые были древними уже тогда, когда в их тени играл Моисей. Из своих странствий он вынес одно: все пути вели сюда, к центру мира. К Святой земле. К Иерусалиму.
Иерусалим был призом для многих завоевателей, и мало кто из них относился к евреям дружелюбно. Его народ был изгнан и рассеян по ветру. И все же они никогда не забывали Град Давидов. В душе, в мечтах город манил их.
Тогда сыновья Измаила вышли из пустыни, чтобы заявить о своих правах на наследство Авраама. И на какое-то время воцарился мир, и сыновья Исаака стали возвращаться домой.
Так продолжалось до тех пор, пока на горизонте не возникли франки. Нищие, безграмотные, исполненные ненависти. Они попытались возвратить Иерусалим именем своего Христа. Раввин читал изречения этого Иисуса из Назарета и не нашел в них ничего такого, что объяснило бы творимые ими ужасы.
Франки убивали стариков и больных. Женщин. Детей. Они убивали мусульман как неверных, а потом убивали других христиан как еретиков. Они собрали всех оставшихся евреев и заперли их в главной синагоге. Потом подожгли ее.
В конце концов стенания прекратились, потому что некому уже было стенать.
Позднее историки франков будут хвастать: крови на улицах Иерусалима было столько, что она доходила их закованным в сталь солдатам до лодыжек. Но устроенная ими в Священном городе резня, жертвами которой пали десятки тысяч людей, была еще не самым большим их преступлением. В некогда чистенький зеленый город Маарра, окруженный виноградниками, полями и оливами, из самых недр ада ворвалось запредельное зло. Раввина стошнило после того, как он прочитал полный отчет Альберта Аахенского (хрониста Первого крестового похода), который засвидетельствовал и прославил самую большую победу Сатаны над душами людей. Ибо в Маарре крестоносцы не просто убивали людей. Они поедали своих жертв. Мужчин и женщин варили в глиняных котлах. Детей нанизывали на деревянные вертела и зажаривали живьем.

Как и его народ, старик был известен под многими именами. Среди арабов и своих братьев сефардов 1 он откликался на имя шейх Муса ибн Маймун, будучи главным раввином Каира и личным врачом султана. Бледнолицые ашкенази 2 знали только его подробные и красноречивые сочинения по вопросам права и богословия, которые преодолели величественные горы Испании и распространились в странах Европы, погруженных во мрак невежества. Они называли его на языке предков — рабби Моше бен Маймон. Самые восторженные из его последователей обращались к нему «Рамбам» 3, хотя он не считал, что заслуживал какой-то особенной преданности. А варвары-франки — по крайней мере, те немногие, кто умел читать и писать, — называли его Маймонид. Они также называли его христопродавцем и другими отборными словечками, которые относились к его народу в целом, но он старался не принимать это слишком близко к сердцу. В конце концов, франки были невежественными дикарями.

Воины в тяжелых доспехах, развьючивавшие верблюдов, не обращали никакого внимания на старого лекаря с изборожденным морщинами лицом. Их переполнял юношеский пыл, и они редко задумывались о тех, кто приближался к концу жизненного пути. Разумеется, над ними всеми властвовал Бог-насмешник, поэтому Маймонид знал, что сам он, скорее всего, переживет большинство этих хвастливых и уверенных в себе парней. Он задавался вопросом, скольких же из них похоронят завтра у подножия двух холмов, называемых Рогами Хаттина. Но еще больше его тревожил вопрос, а останется ли кто-нибудь в живых, чтобы похоронить погибших.
Маймонид достиг шатра султана и кивнул двум египтянам, стоящим у входа с обнаженными тяжелыми ятаганами 1. Стражники, братья-близнецы с одинаковыми колючими глазами и каменными челюстями, посторонились. Им не очень-то нравился этот еврей, но ему доверял сам султан. Маймонид знал, что только избранным был разрешен доступ к правителю и совсем уж единицы могли назвать его другом. Раввину потребовались годы преданной службы, чтобы завоевать доверие султана. И потраченное время окупилось сторицей.
Раввин вошел в шатер. И вновь поразился его простоте. Шатер султана мало чем отличался от скромного шатра египетского пехотинца. Не было там ни богатых трофеев, ни украшений из золота. Не устилали сухую землю Хаттина роскошные ковры, какие привозят из Исфахана. Простой шатер из зеленого в полоску полотна да султанский флаг с изображением орла, развевающийся на временном флагштоке у входа. Султан избегал обычного тщеславия власти. Маймонид понимал, что это была одна из многих причин безраздельной преданности воинов этому человеку. Он был таким же, как они, в жизни и, возможно, еще до наступления сегодняшней ночи останется одним из них и в смерти.
В царском шатре раввин нашел своего повелителя, склонившегося над картами окрестных мест. Султан был блестящим военным тактиком, секрет таланта которого заключался во внимании к мелочам. Однажды султан сказал, что настоящий полководец обязан знать каждую складку местности, каждый холмик, каждый колодец на поле битвы лучше, чем изгибы тела собственной жены. Маймонид подумал, что тот говорил образно, но вскоре узнал, что повелитель в самом деле не шутил. На войне ошибки непозволительны. Одна ошибка могла погубить наступление всей армии и повлиять на судьбы целых государств — например, грубая ошибка арабов в битве при Пуатье 1 остановила продвижение ислама в Европу. Султан жил в неумолимо ярком свете факелов истории и не мог позволить себе роскошь даже самой незначительной ошибки.

Султан шагнул вперед и, обняв раввина, поцеловал его в щеки. Маймонид в очередной раз был поражен тем, как молодо выглядит повелитель. Нет, не молодо. Без возраста. В его иссиня-черной бороде не было и намека на седину, но карие глаза напоминали древние колодцы, в которых плескалась неземная печаль. За годы войны с франками Саладин так и остался ходячей загадкой. Его тело, казалось, с годами лишь молодело, а глаза все старели и старели. Создавалось впечатление, что каждая следующая победа над крестоносцами омолаживала его внешнюю оболочку, но опустошала душу.
— Мир тебе, старый друг! Когда ты прибыл? — Султан подвел раввина к шелковой подушке и усадил его. Одежды Саладина, серовато-коричневые, как цвет его любимой пустыни, слегка колыхались в такт естественной плавности движений. Султан ступал подобно тигру: каждый шаг был окружен аурой непосредственности и непринужденности, но исполнен нескрываемого напряжения хищника.

Аскалона, их торговый караван захватили солдаты Рено. В живых осталась лишь ее дочь-подросток Мириам — она убежала и много дней пряталась в пустыне, в пещере, прежде чем ее нашел добрый бедуин, который и помог ей вернуться в Каир.
Мириам никогда не рассказывала о том, как пряталась в пещере и как ей удалось выжить. Убитому горем Маймониду было достаточно и того, что Рахиль и ее муж Иегуда погибли во время разбойничьего налета на караван. Маймонид, пока не увидел Мириам после набега, и не знал, что такое настоящая ненависть. Сверкающие зеленые глаза девочки потухли, она перестала смеяться. В ту же минуту война перестала быть для раввина далеким предметом пересудов. В жизни Маймонида появилась цель — утопить франков в море. И это не пустые слова обычного патриота, благополучно бьющего баклуши на мягкой лежанке, пока другие сражаются вместо него. Интересно, скольких людей привели в армию Саладина такие же причины? Личная месть за зверства, совершенные крестоносцами. Месть Рено де Шатильону за себя самих.
Саладин заметил, что выдержка начинает изменять старику, и успокаивающе коснулся его плеча.
— Я поклялся Аллаху, что явлю франкам милосердие, если он дарует нам сегодня победу, — сказал он. — Но моя клятва не касается Рено.
Маймонид слабо улыбнулся.
— Как служитель Бога, я не могу проповедовать месть, — проговорил старик, хотя в его голосе звучали нотки сожаления, что он не в силах уступить своим низменным порывам.
— Месть предоставь воинам, — заявил Саладин. — Мне хотелось бы думать, что в мире еще остались люди, не запятнанные кровью.
Речь султана была прервана прибытием его брата аль-Адиля. Крупнее, чем Саладин, с копной непослушных волос почти красного цвета и черными как смоль глазами, он был храбр и силен, как и брат, но ему не хватало дипломатического таланта султана. Аль-Адиль вошел в шатер Саладина и смерил Маймонида подозрительным взглядом. Раввин всегда чувствовал себя немногонад силами варварства и невежества, которые грозили поглотить цивилизованный мир и отбросить его во тьму безграмотности, все еще царящую в Европе. Если сегодня Саладин потерпит поражение, Дамаск и Каир станут беззащитными перед вторжением крестоносцев, а сам халифат сгинет на задворках истории.

Срединным полком крестоносцев, который располагался как раз у подножия горы, командовал непосредственно сам Рено де Шатильон, жестокий головорез, которого Саладин поклялся убить собственной рукой. Маймонид знал, что Рено участвовал в набеге, стоившем жизни его сестре. Для него, как лекаря, лишение человека жизни было неприемлемо. Но раввин уже давным-давно решил, что из-за своей необузданной дикости Рено безвозвратно утратил священное право называться человеком. О его смерти Маймонид сожалел бы не больше, чем о смерти пасхального кошерного ягненка под ножом умелого резальщика.
В арьергарде армии крестоносцев находился полк во главе с Балианом Ибелином, в котором сосредоточились самые ярые фанатики: тамплиеры и госпитальеры 1. Маймонид знал, что эти воины будут стоять до конца, никогда не сдадутся, поэтому чуть слышно пробормотал благодарственную молитву за то, чтобы силы этих рыцарей были существенно ослаблены из-за нехватки воды и бесконечных стычек с воинами Саладина. Эти глупцы настолько увлеклись отражением незначительных нападений мусульман с тыла, что не могли оказать значительной поддержки срединному полку Рено де Шатильона. А тот сейчас остался один на один с целой армией мусульман у Хаттина. Разделенные силы крестоносцев невольно попали в западню, расставленную Саладином.
Маймонид наблюдал за своим повелителем, пока тот осматривал лагерь крестоносцев. Брови султана изогнулись, когда его взгляд наткнулся на темно-красный шатер в центре лагеря. На ветру горделиво развевался флаг с вышитым золотым крестом.
— Наконец-то! Сам король Ги 2 почтил нас своим присутствием, — с удивлением заметил он.

Не скрывая изумления, Маймонид повернулся к султану: новость действительно была неожиданной.
— Поразительно, что этой трусливой собаке хватило храбрости ступить за ворота Иерусалима, — заметил раввин.
Аль-Адиль вытащил из ножен ятаган и поднял его высоко над головой, показывая свою силу и вызывая противника на бой.
— Я с превеликим удовольствием сниму голову с плеч этого Ги, — заявил он. — Если только ты, брат, не потребуешь этой чести для себя.
Саладин, привыкший к вспышкам аль-Адиля, улыбнулся.
— Королям негоже рвать друг друга на части и вести себя подобно бешеным собакам, — ответил султан, хотя в голосе его звучало сожаление, что он, как и его советник-раввин, не может уступить собственным демонам.
Аль-Адиль фыркнул. Он считал, что в мире крови и меча не место идеализму.
— Его рыцари в пылу сражения вряд ли окажут тебе такую милость, — возразил он.
— Именно поэтому мы лучше, чем они, брат мой, — напомнил ему Саладин. — Наше самое грозное оружие — сострадание. Состраданием мы ломаем сопротивление в людских сердцах и подавляем в них ненависть. Если победишь злобу, то и враг станет другом.
Аль-Адиль покачал головой и отвернулся — он не разделял идеалистической философии брата. Маймонид, наоборот, улыбнулся: таких людей, как Саладин, раввин никогда в жизни не встречал. Мусульманин, обращающий взор к Мекке, он тем не менее воплощал в себе лучшие учения Талмуда. Если бы такие люди стояли во главе всех народов, то, возможно, Мессия пришел бы скорее.
Старик всматривался вдаль, пытаясь разглядеть лагерь крестоносцев, с которым их разделяло пустынное поле. Своими глазами, видевшими уже не так хорошо, как раньше, он мог различить только расплывчатые очертания шатров. Поспешное приготовление рыцарей скорее походило на копошение насекомых. Но он понимал, что, как бы ни были настроены воины, исход сражения неизвестен. На войне много неожиданностей. Однако, независимо от хода сражения, раввин знал: конец близок. Он вознес тихую молитву за тех, кто в последующие несколько часов простится с жизнью. В молитве Маймонид заставил себя упомянуть и тех, кто находился в стане франков и кому судьбой тоже было назначено погибнуть сегодня. Но в эту часть молитвы он не вложил душу.

Глава 2
Предводитель тамплиеров

Рено де Шатильон чувствовал, как в нем нарастает раздражение. Его солдаты были готовы столкнуться лицом к лицу с врагами-язычниками, но руки им связывал нерешительный, слабовольный болван, именующий себя королем. Рено смотрел на столбы дыма, вздымающиеся вдалеке, в лагере мусульман, и едва сдерживался, ибо кровь в его жилах начинала закипать. На левой щеке запылал шрам — так происходило всегда, когда сердце его было охвачено гневом.
Он бросил взгляд на строй закованных в латы воинов на могучих конях: копья подняты, воины готовы устремиться вперед по его приказу. Рыцари-тамплиеры и их братья-госпитальеры, будучи самыми дисциплинированными бойцами в этой бесконечной войне, без колебаний жертвовали собственной жизнью во имя победы над врагами Господа Бога. Ему стало еще горше, когда он подумал о том, что с каждым часом, пока они с противником разглядывают друг друга у подножия Хаттина, их стратегическое преимущество тает. Безрассудный монарх погубил всю операцию, а его решение обойтись без дополнительных повозок с водой и вовсе стало роковой ошибкой. Король предполагал, что их войска достигнут Тивериадского озера задолго до того, как столкнутся с армией Саладина, но безбожники неожиданно преградили им путь. Запасы пищи и воды были на исходе, солдаты стали поддаваться отчаянию, особенно когда увидели, как мусульмане, издеваясь, со смехом выливают ведра воды себе под ноги. Вид драго

ценной живительной влаги, которая по прихоти врага уходит прямо в выжженные пески, оказался сильным психологическим оружием, и боевой дух, и без того невысокий, упал ниже некуда.

В набеге на Мекку Рено сыграли на руку неожиданность и давно забытая в этих краях наглость. Запретная мечеть охранялась кое-как, ее стражи всецело уповали на защиту Аллаха. Рено со своими подручными набросился на безоружных паломников, облаченных в простые одежды из белого холста, когда те обходили вокруг Каабы в своем мерзком языческом ритуале. Он быстро предал безбожников адским мукам, которые, по его мнению, и без того их ожидали, а затем, когда его конь покрыл навозом центр внутреннего двора, поджег мечеть. После этого он обратил свое внимание на север.
Однако к тому времени когда его отряд достиг Медины, туда подтянулась армия Саладина. Язычники горели свирепой жаждой отмщения за свои поруганные святыни. Рено поразился тому, с какой яростью безбожники отбили атаку крестоносцев. Его конников, устремившихся к воротам Медины, встретил такой град стрел и копий, что небо потемнело и на миг не стало видно самого солнца. Десятки франков, захваченных в плен, позже прогнали вдоль всех стен Медины, дабы каждый мог их видеть, а затем публично обезглавили. Рено еле ноги унес из этого скорпионьего гнезда и вынужден был вернуться с горсткой уцелевших солдат, ошеломленных поражением. Они явно недооценили то, как дорожат безбожники этими языческими развалинами. Но, несмотря на неудачу в Медине, Рено возвратился в Иерусалим с ликованием в душе. Он доказал всему миру, что мусульманское учение — пшик, а неуязвимость священного сердца ислама — не больше чем миф, что-то сродни россказням о приключениях Али-Бабы. Ни один ангел не спустился с неба, чтобы спасти Каабу. Просто обычное, никому не нужное, бесполезное здание из кирпича. Он подрубил последние подпорки, на которых еще держался и без того неустойчивый боевой дух язычников. Так, по крайней мере, он сам считал.
Возвратившегося в Иерусалим Рено встретили очень холодно, причем даже самые верные его сторонники. Он шел по мрачным каменным коридорам иерусалимской крепости тамплиеров и чувствовал, что все взгляды обращены на него, но не было в них восхищения его инициативой и храбростью. Рено вскоре узнал причину неприязни со стороны своих товарищей. Бахвалясь собственной репутацией человека, для которого не существует моральных принципов, он в конечном счете переступил черту, которая оказалась поворотным моментом в истории войны, длившейся уже целый век. Набег Рено всколыхнул весь мусульманский мир. Он нанес удар в самое сердце ислама, и его «подвиги» сплотили в едином боевом порыве дотоле разобщенные силы язычников. Его враг Саладин стал для своего народа не просто очередным воином, ищущим славы на поле брани. Он был теперь карающим мечом Аллаха, которому предстояло загнать богохульствующих франков в море и отомстить за поругание святынь.

Ни один из этих молодых людей не боялся умереть на поле боя, но многие надеялись прожить достаточно долго, чтобы стать свидетелями пришествия Христа, спускающегося с небес в миг победы. Рено сомневался, что их ожидает подобное чудо, но не видел смысла разбивать надежды рыцарей.
Развернув коня, он указал копьем прямо на мусульманский лагерь, видневшийся вдали, на другом краю равнины. Повинуясь его знаку, герольд затрубил в рог что есть мочи. Рев трубы пронесся по полю битвы подобно вспышке солнечного света, пробивающегося сквозь грозовые тучи. Издав гортанный вопль, Рено де Шатильон, сеньор Керака, магистр ордена тамплиеров, пустил коня вскачь по пыльной равнине. Грохот копыт эхом отозвался в горах, будто рев трубы архангела. Сражение у Хаттина началось.

Глава 3
Битва при Хаттине
Над равниной, словно кровожадные осы, роем взвились стрелы. Рыцарей-крестоносцев завертело в вихре смерти, с ясного послеполуденного неба дождем хлынула смертоносная сталь. Тяжелая стальная броня, которую часто проклинали из-за того, что она снижала маневренность, сейчас оправдывала свое основноепредназначение — защищала всадников от острых стрел и копий, которые летели в них, будто подгоняемые ураганом. Однако их кони были не настолько хорошо защищены, и многие отважные скакуны пали на полпути, подминая под себя всадников. Те же из упавших рыцарей, кто не сломал себе шею сразу, тут же пополнили число своих погибших товарищей, угодив под копыта конницы Рено, и не подумавшей замедлить свой неудержимый бег. Но ни у кого из тех, кому суждено было погибнуть, не возникло даже мысли о протесте. Тамплиеров старательно приучали к тому, что жизнь каждого из них — ничто в сравнении с торжеством святого дела.
Саладин наблюдал в подзорную трубу за атакой рыцарей на заградительную линию его лучников и качал головой.
— Они храбры. Достойно сожаления, что столь доблестные воины служат варварам, — сказал он.
Маймонид напряг свои старческие глаза, но не смог разглядеть подробностей сражения, разворачивающегося всего шагах в пятистах от него. Ну и ладно! Достаточно того, что он слышал пронзительные стоны умирающих, которые эхом прокатывались по равнине: а какой же врач не знаком с воплями мук и страданий! Предсмертные крики, как всегда, ранили его душу, а потом снова и снова мучили кошмарами по ночам.
Саладин, с улыбкой посмотрев на хмурого придворного лекаря, сложил подзорную трубу и отвернулся.
— Мне не доставляет ни малейшего удовольствия смотреть на ужасы войны, — признался султан.
— Мне тоже, сеид, — ответил старый раввин. — После сегодняшнего сражения у моих лекарей будет много работы.
— В таком случае ты видишь все в более радужном свете, чем я. Я вот боюсь, что ангел смерти призовет к себе больше воинов, чем могут спасти твои зелья.
По ту сторону равнины Рено с группой рыцарей прорвал строй лучников и помчался прямо на отряд сирийцев, телохранителей султана, которые до этого укрывались в траншее, завернувшись в красные плащи, помогавшие им сливаться с выжженной землей пустыни. Арабские пехотинцы дружно выпрыгнули из укрытияи стали вонзать во всадников-крестоносцев зазубренные копья. Некоторые боевые кони попадали, но всадникам удалось выбраться из стремян. Сражение быстро распалось на отдельные рукопашные схватки. Мощь меча сошлась с беспощадным проворством ятагана.