Закрыть
Восстановите членство в Клубе!
Мы очень рады, что Вы решили вернуться в нашу клубную семью!
Чтобы восстановить свое членство в Клубе – воспользуйтесь формой авторизации: введите номер своей клубной карты и фамилию.
Важно! С восстановлением членства в Клубе Вы востанавливаете и все свои клубные привилегии.
Авторизация членов Клуба:
№ карты:
Фамилия:
Узнать номер своей клубной карты Вы
можете, позвонив в информационную службу
Клуба или получив помощь он-лайн..
Информационная служба :
(067) 332-93-93
(050) 113-93-93
(093) 170-03-93
(057) 783-88-88
Если Вы еще не были зарегистрированы в Книжном Клубе, но хотите присоединиться к клубной семье – перейдите по
этой ссылке!
Вступай в Клуб! Покупай книги выгодно. Используй БОНУСЫ »
УКР | РУС

Вольфганг Хольбайн - «Сердце волка»

Взглянув вперед, Штефан едва не потерял дар речи: холм оказался вовсе не холмом, а настоящей горой, расположенной в горном хребте, который был одной из сторон вытянутой и очень глубокой долины. С другой стороны долина, тянувшаяся влево и вправо и исчезавшая в темноте, ограничивалась такой же горной цепью. Вся долина и бульшая часть противоположных склонов были покрыты густым лесом, однако Штефану удалось разглядеть внизу сверкавшие в некоторых местах серебристые искорки. Возможно, это была речка или широкий ручей, пробивший себе путь между гор. Несмотря на тусклое освещение — а может, как раз благодаря ему, — взору открывалась фантастическая панорама, представлявшая собой составленную из теней и тьмы картину. Из этого пространства, казалось, подкрадывалось что-то мрачное, доисторическое. Штефана охватило странное, необъяснимое ощущение. Это ощущение было таким мощным, что его, казалось, можно было потрогать.

— Что это? — спросила Ребекка.

— Местные жители называют эту долину Волчье Сердце, — ответил Висслер. — Жутко, да? Я был тут уже раза два или три, но каждый раз происходит одно и то же: неизменно возникает ощущение, что за тобой кто-то наблюдает. Как будто там, внизу, скрывается какое-то существо.

***

— Вы взгляните хотя бы на эту долину! — продолжал Висслер.

— Волчье Сердце? — спросила Ребекка.

Висслер кивнул и указал вниз, в темноту. И хотя Штефан не смог там ничего различить, кроме черноты и хаотично мелькавших серебристых искорок, он с неохотой сопроводил взглядом движение руки Висслера.

— Я уверен, — сказал Висслер, — что вы не найдете ее ни на одной карте. Люди из окрестных селений рассказывают о ней удивительные истории.

— Какие истории? — поинтересовалась Ребекка.

— Они вряд ли вам понравятся, — заявил Висслер. — Вы, наверное, будете даже смеяться над ними. Впрочем, это не так уж важно. Важно то, что местные люди относятся к этой долине с внутренним трепетом. Они никогда в нее не заходят. И сюда не ведет ни одна дорога.

— А жаль! — сказала Ребекка. — Это очень живописная долина.

Висслер как-то странно посмотрел на нее.

— Не все, что нам нравится, автоматически становится нашей собственностью, — сказал он. — Я знаю, что вы имеете в виду. Местные жители могли бы неплохо подзаработать, если бы стали водить сюда туристов, однако тогда эти места потеряли бы свою душу.

— А почему она называется Волчье Сердце? — спросила Ребекка.

Не успел Висслер ответить на ее вопрос, как из долины раздался жуткий протяжный звук. И Бекки, и Штефан тут же поняли, что это за звук, — впрочем, это был не настоящий волчий вой. Во всяком случае, не такой вой, который был хорошо им знаком по бесчисленным фильмам о Диком Западе и фильмам ужасов, поскольку в прозвучавшем звуке не было ничего романтического, да и на зов, доносящийся из диких лесов, он совсем не был похож. От этого звука в воображении возникал не силуэт волка, стоящего где-нибудь на вершине холма и воющего на луну, а нечто совсем другое, гораздо более древнее и жуткое. От этого звука человека охватывали ощущения, которые невозможно было описать. Они казались совершенно неведомыми и пугающими, но одновременно и успокаивающе знакомыми. Это был, собственно говоря, не настоящий вой, а какой-то протяжный, то нарастающий, то стихающий звук, в котором чувствовалось одновременно и требование, и испуг, и угроза. А еще в нем ощущалось предупреждение, и не заметить это было просто невозможно.

— Такого ответа достаточно? — спросил Висслер.

***

В течение очень долгого промежутка времени (как показалось Штефану, прошло гораздо больше времени, чем четверть часа) они ехали в тягостном молчании. Затем Ребекка вдруг резко выпрямилась.

— Что такое? — испуганно спросил Штефан.

Висслер обернулся и тоже посмотрел на Ребекку. У него был встревоженный вид.

— Там… что-то есть, — неуверенно сказала Ребекка.

Она, не мигая и широко открыв глаза, смотрела в темноту с левой стороны от машины.

Штефан на мгновение повернул туда голову, но не увидел ничего, кроме темноты, и снова посмотрел на жену.

— Да нет там ничего! — воскликнул он.

— Нет, есть! — запротестовала Ребекка. — Прислушайся! Там… плачет ребенок!

Штефан некоторое время напряженно прислушивался. Поначалу он не услышал ничего, кроме завывания ветра и негромкого шороха, к которым примешивались урчание моторов и шуршание колес по снегу и камням. Однако через несколько секунд ему показалось, что он слышит тонкий жалобный звук — такой тихий, что его должны были поглотить другие, более мощные шумы окружающей дикой природы. Но Штефан все же услышал этот звук, который затем, казалось, стал постепенно усиливаться. Он чем-то напоминал тонкий белый луч света, все настойчивее пробивающий себе путь через хаос более тусклых красок.

— Это ребенок! — взволнованно сказала Ребекка. — О Господи! Где-то там плачет ребенок! Мы должны немедленно остановиться!

— Это не ребенок! — заявил Висслер.

— Нет, ребенок! — настаивала Ребекка. — Вы только прислушайтесь! Это точно ребенок! Мы должны остановиться!

Она приподнялась на сиденье и хотела коснуться плеча водителя, но Висслер схватил ее за руку и грубо толкнул на сиденье. Штефан начал было возмущаться, но австриец не обратил на него никакого внимания.

— Сидеть! — он почти крикнул. — Вы что, сумасшедшие? Эти твари только и ждут повода, чтобы наброситься на нас! Вам это до сих пор непонятно?

— Но ведь ребенок…

— Это не ребенок! — гневно оборвал ее Висслер.

Хотя Штефан был абсолютно уверен, что слышал жалобный плач младенца, он не решился спорить с Висслером.

— То, что вы слышали, — волчий вой, — сказал Висслер.

— Глупости! — возмутилась Ребекка, однако Висслер снова сделал движение рукой, заставившее ее замолчать. Это движение было таким, как будто он хотел ее ударить.

— Это самые что ни на есть настоящие волки, — продолжал он уже тише, но очень решительно. — Можете мне поверить. Я знаю эту местность, и не раз слышал, как звучат волчьи голоса. Эти звери сейчас воют на луну, вот и все.

***

— Я не слепой, Висслер, — Штефан был необычайно серьезен, хотя мысленно и спрашивал себя, не выглядит ли он сейчас смешным, — и не глухой. И помню то, что вы говорили раньше. Вы про эту девочку что-то знаете.

Висслер еще секунды две-три продолжал изображать искреннее удивление, но затем, почему-то сначала бросив быстрый взгляд на Ребекку, сказал Штефану:

— Не про этого ребенка, а про таких детей, как он.

— Что означает «таких детей, как он»?

Висслер пошарил быстрым и нервным взглядом по небу над рекой и лишь затем ответил:

— Это всего лишь слухи. Так, глупая болтовня! Во всяком случае, я придерживался такого мнения вплоть до последних событий. Помните, что я вам рассказывал об этой долине и о местных жителях?

— Кое-что помню, — насмешливо сказал Штефан.

— Местные жители — очень суеверные люди, — продолжил Висслер. — Они хоть и христиане, но, знаете ли, это не мешает им верить в призраков и злых духов. Да и вообще во все то, над чем мы, цивилизованные люди, смеемся, — в чертей, вампиров, ведьм, оборотней…

— Понятно, — произнес Штефан с сарказмом. — Вы хотите сказать, что мы как раз и наткнулись на семейку оборотней?

— Нет, — Висслер говорил уверенно. — На жертву для оборотней.

Что?!

Висслер решительно закивал головой.

— Да, именно так! — заявил он. — Я вам тогда еще не все рассказал про Волчье Сердце. Думал, что это не так уж важно. Однако главное во всей этой истории то, что местные жители по-настоящему верят, будто в этой долине живут оборотни.

— Это просто смешно! — воскликнул Штефан.

— Конечно! — согласился Висслер. — Для нас, для вас, для меня и для всего так называемого цивилизованного мира, находящегося очень далеко отсюда. Но не для местных жителей. Они уже сотни лет живут рядом с этой долиной и в течение столетий верят в подобные вещи. У них своего рода… договор.

— Договор?

Хотя Штефан уже понял, к чему клонит Висслер, сама мысль об этом показалась ему такой чудовищной и невероятной, что ему просто не хотелось в это верить.

— Они дают волкам то, что те хотят, а волки в свою очередь не трогают их.

Штефан недоверчиво посмотрел на американца:

— Вы… вы хотите сказать, что они приносят им в жертву своих детей?

Он невольно произнес эти слова громче, чем хотел, и тут же испуганно оглянулся и посмотрел на Ребекку. Она стояла всего в нескольких шагах от них, однако все ее внимание было сконцентрировано на ребенке, а потому она, по-видимому, не слышала их разговора. И слава Богу!

— Не всех своих детей, — ответил Висслер. — Лишь некоторых, да и то в строго определенные моменты. Впрочем, ничего более конкретного я не знаю. Я, в общем-то, еще несколько минут назад считал все это вымыслом, но теперь… Я слышал, что в одну из ночей — раз в году — они приносят ребенка к границе долины, откуда его забирают волки.

— Но это же…

— Варварство? — перебил его Висслер и тут же кивнул. — Безусловно! Еще какое варварство! Сейчас хоть и XX век, но время человеческих жертвоприношений, похоже, пока еще не кануло в Лету.

Штефана так и подмывало сказать, что Висслер тоже имеет самое непосредственное отношение к подобным жертвоприношениям, так что пусть не скромничает, однако он все-таки сдержался. Мало того что эта история шокировала Штефана — она сделала их положение еще более сложным.

— Моя жена не должна об этом узнать, — предупредил Висслера он. — Вы меня поняли?

***

Дорн бросил на Штефана задумчивый взгляд. Безусловно, Штефан не рассказал ему ничего нового. Более того, слушая рассказ Ребекки, он, возможно, пришел примерно к такому же выводу, что и Штефан. Но в силу своей профессии Дорн привык подвергать сомнению буквально все, даже самые очевидные вещи, а потому он с вопросительным видом повернулся к профессору Вальбергу и сказал:

— Вы ведь утверждали, что ребенок наверняка пробыл довольно долгое время в условиях дикой природы.

— Я утверждал это лишь в той степени, в какой можно говорить о подобных вещах, неоднократно используя «возможно». — Он подошел ближе к кроватке, но взглянул на девочку лишь мельком и остановился от нее дальше, чем Штефан и Дорн. — Если бы мы смогли с ней поговорить, нам было бы намного легче все это выяснить. Но…

— Но она ведь достаточно большая для того, чтобы уметь разговаривать, — заметил Дорн. — Или вам нужен переводчик?

Вальберг покачал головой.

— Это не проблема. — Он указал рукой на медсестру-югославку, которая, уютно устроившись на стуле возле двери, перелистывала журнал. — Медсестра Данута как раз из той местности. Она разговаривает на нескольких тамошних диалектах. Именно поэтому я и поручил ей ухаживать за Евой. Тем не менее ее знание языка пока не пригодилось: ребенок до сих пор не произнес ни слова.

— Но девочке как минимум четыре года! — Дорн был удивлен.

Вальберг пожал плечами:

— Да, примерно столько.

Дорн снова повернулся к Еве и, нахмурившись, посмотрел на нее. Он о чем-то напряженно думал, и Штефан поневоле задался вопросом, уж не собирается ли этот полицейский за пару секунд разгадать загадку, над которой врачи этой больницы ломают голову уже целых две недели. И не только врачи.

— Быть может, это как раз один из тех случаев, когда детей выкармливали волки, — пробормотал Дорн.

Вальберг тихонько рассмеялся.

— Поверьте мне, господин инспектор, это всего лишь легенды. Или назовем это современными сказками.

— В самом деле? — Дорн поднял глаза, и на его лице появилось выражение столь свойственного людям его профессии скептицизма. — Я лично слышал несколько историй, которые показались мне довольно правдоподобными.

— Более того, это происходило на самом деле, — сказал Вальберг, но при этом покачал головой. — Вы правы, люди действительно два или три раза наталкивались на детей, выросших среди диких животных.

Дорн кивнул:

— Да, я об этом читал. Несколько лет назад такой случай был во Франции, а еще один — в России.

— Это было в шестидесятые годы, — уточнил профессор Вальберг. — Однако все было совсем не так, как рассказывается в средствах массовой информации. Журналисты совершенно напрасно распространяют байки о том, что если оставить младенца в диком лесу, то его могут взять к себе и вырастить обезьяны или волки. — Он указал на Еву. — Ребенок такого возраста просто не выжил бы: он умер бы от голода.

— А как же те дети, которым удалось выжить? — спросил Дорн. — Те два случая, о которых вы сами только что говорили?

— Все было совсем не так, — повторил Вальберг и покачал головой. — Я тщательно изучил те два случая, можете мне поверить. И сделал это в течение последних двух недель. Когда упомянутые дети попали к животным, они были старше этой девочки. Ненамного старше, но все же они были в таком возрасте, что могли выжить самостоятельно.

— Среди диких животных? — с сомнением спросил Дорн. — Ребенок шести или семи лет?

— Где-то один из тысячи, — ответил Вальберг. — Вы сами подумайте: всего лишь два подтвержденных случая за тридцать лет. Кстати, один из этих двух найденышей через некоторое время умер, а второй, насколько я знаю, до сих пор жив и находится в закрытом отделении психиатрической больницы.

— Потому что он так и не научился вести себя как человек? — предположил Дорн, но Вальберг опять покачал головой.

— Потому что он разучился вести себя, как человек, — пояснил он. — Видите ли… Представление о том, что дикие звери могут принять и вырастить беспомощного человеческого детеныша хотя и очень романтично, но абсолютно ошибочно. Такой ребенок либо умрет от голода, либо замерзнет в первую же ночь, либо его просто сожрут хищники. Тот несчастный мальчик, которого нашли в России, сумел каким-то образом выжить, однако потерял рассудок. Хотя, может, он еще раньше двинулся умом, а потому его и бросили родители. Когда его нашли, ему было около двенадцати лет, и он, по-видимому, и в самом деле прожил в волчьей стае несколько лет. За это время он разучился и говорить, и ходить на двух ногах… В определенном смысле он превратился в волка. Однако вовсе не потому, что был вскормлен волчьим молоком, а потому, что находился среди этих зверей и инстинктивно пытался вести себя так же, как они. И ему даже повезло, что его обнаружили как раз в тот момент.

— Почему? — спросил Дорн.

— Потому что несколькими годами позже он все равно бы погиб, — ответил Вальберг. — Я, конечно, не специалист по поведению волков, однако уверен, что рано или поздно ему пришлось бы вступить в поединок за место в волчьей иерархии. То есть он погиб бы, как только достиг бы возраста половой зрелости.

— А так ему удалось спастись, — сказал Дорн задумчиво, — и он до сих пор жив. Уже тридцать лет. В сумасшедшем доме.

Вальберг сощурился и хотел было что-то ответить, но Дорн перебил его, извинившись:

— Простите. Я слегка уклонился от темы.

Он прокашлялся и повернулся к Штефану, вопросительно глядя на него.

— Если я вас правильно понял, вы уже не очень уверены в том, что эту девочку бросили родители, да?

— Я вообще ни в чем не уверен, — произнес Штефан. — Я… понятия не имею, что с ней, собственно, произошло. Может, ее и в самом деле просто бросили, а может, с ее родителями произошел какой-нибудь несчастный случай. — Он пожал плечами. — Наверное, мы этого так никогда и не узнаем.

— Было бы правильнее не привозить ее сюда, — задумчиво проговорил Дорн. — Почему вы не передали ее местным властям?

Штефан рассмеялся:

— Каким властям? Мы были рады уже тому, что сумели выбраться живыми из этой «гостеприимной» страны. Вы, похоже, не имеете никакого представления, что там сейчас происходит.

— Я думал, что война там уже закончилась, — заметил Дорн, и внутренний голос стал лихорадочно нашептывать Штефану, что ему нужно быть осторожным.

В самом деле, Дорн был не из тех людей, с которыми можно смело говорить о чем угодно. Этот внешне вроде безобидный разговор являлся, по сути дела, допросом.

— Да, конечно, — согласился Штефан. — Но мало что изменилось.

Это был совсем не тот ответ, которого ждал Дорн, однако он и на этот раз не выказал своего разочарования. Посмотрев в течение нескольких секунд на ребенка, он задумчиво произнес:

— Я спрашиваю себя, а не связано ли как-то нападение на Хальберштейн с этой девочкой?

— С Евой? — Штефан изобразил на лице сомнение. — Каким образом?

— Хальберштейн сказала, что нападавший говорил с сильным акцентом, — сказал Дорн.

— А, понятно! — Штефан усмехнулся. — Вы полагаете, что он приехал, чтобы забрать девочку.

— Почему бы и нет? Всякое может быть.

— Вряд ли, — не согласился Штефан. — Для этого им сначала нужно было узнать, что мы находимся именно здесь. Тем людям, с которыми нам там пришлось столкнуться, мы, знаете ли, своих визиток не оставляли.

— Каким людям? — тут же спросил Дорн.

Штефан мысленно обругал себя. По всей видимости, Ребекка рассказала этому полицейскому об их приключениях не так подробно, как своему братцу, и то, что Штефан сейчас сболтнул, невольно вызвало у Дорна живой интерес.

— Это… Я не могу вам сказать. И это не имеет к данному делу никакого отношения.

— Возможно, я смогу лучше понять, имеет или нет.

Штефан пожал плечами и посмотрел в сторону.

— Да, возможно, — произнес он и замолчал.

Дорн нахмурил лоб и собрался что-то добавить, но передумал и лишь пожал плечами. Но Штефан был уверен, что Дорн еще вернется к данному вопросу. Штефан еще раз мысленно выругал себя за несдержанность. Ему следовало бы внимательнее следить за тем, что он говорит, а главное — кому.

— Все это, так или иначе, кажется очень странным, — сказал Дорн через некоторое время. — Наверное, будет лучше, если вы с супругой некоторое время будете держаться подальше от девочки. По крайней мере, до тех пор, пока мы не задержим этого психопата.

То, что его обязательно задержат, не вызывало у старшего инспектора, по-видимому, никаких сомнений. Штефан в этом отношении был настроен не так оптимистично. Впечатления от встречи с парнем в кожаной куртке были еще свежи в его памяти, и чем больше он думал об этой встрече, тем более странной она ему казалась. Штефан мучился сомнениями, стоит ли ему рассказывать Дорну, как незнакомец сумел буквально раствориться в темноте: он боялся, что инспектор может подумать, будто у него больное воображение. Однако не успел Штефан прийти к какому-либо решению, как Дорн демонстративно посмотрел на часы.

— Похоже, мне пора, — заявил он. — Пожалуй, я пойду домой, а то моя жена, чего доброго, еще заставит поволноваться моих коллег, подав заявление о моем исчезновении. Увидимся завтра в девять утра в моем кабинете.

— Мне приходить с адвокатом? — спросил Штефан.

— Пока нет. — Полицейский улыбнулся. — Может быть, он вам вообще не понадобится. — Затем Дорн кивнул Вальбергу. — До свидания, господин профессор! — попрощался он и пошел к выходу.

Штефан задумчиво посмотрел ему вслед и, дождавшись, когда за Дорном закрылась дверь, повернулся к Вальбергу.

Профессор выглядел не особенно довольным, хотя Штефан и не мог сказать, кто именно был тому причиной — он или Дорн. Возможно, они оба.

— Мне жаль, что из-за нас возникло столько проблем, — начал было Штефан, но Вальберг жестом остановил его и согнал со своего лица недовольное выражение.

— У меня нет из-за вас никаких проблем, — возразил он. — Вы ведь знаете: если есть на свете более надменные и самоуверенные люди, чем полицейские, так это врачи.

Штефан удивленно взглянул на него. Ему было непонятно, произнес Вальберг эти слова в шутку или нет. Однако, зная, какой реакции ждет от него профессор, он тихонько засмеялся, но тут же снова стал серьезным.

— Вы ведь ему рассказали далеко не все, да? — спросил Штефан. Показав рукой на кроватку, он добавил: — Я имею в виду — о ней.

— Я ничего не приврал, — уклончиво ответил Вальберг. — Но нежелательно, чтобы он все знал, а то он в следующее полнолуние заявится сюда со священником и пистолетом с серебряными пулями и станет ждать, когда она превратится в оборотня.

Позади них послышался шелест. Штефан оглянулся и увидел, что медсестра уронила журнал и теперь поспешно наклонилась, чтобы поднять его с пола. Ее движения были чрезмерно быстрыми и резкими, словно она пыталась скрыть свою нервозность, а еще она повернула голову в сторону, чтобы Вальберг и Штефан не видели ее лица.

Штефан несколько секунд задумчиво смотрел на медсестру, а затем, сообразив, что это ее смущает, отвернулся и подошел к кроватке. Ева подняла на него глаза, и, так как ее взгляд был жутким и осмысленным, ему опять показалось, что девочка поняла все, о чем они сейчас говорили. Но это же невозможно! Выросла она в волчьей стае или не в волчьей стае — она в любом случае не могла их понимать, потому что еще две недели назад не слышала, чтобы разговаривали на этом языке. Стало быть, она просто-напросто не могла их понимать.

— В ней есть что-то странное, да? — прошептал Штефан.

Он хотел повернуться к профессору, но не смог: взгляд больших темных глаз девочки словно парализовал его каким-то странным — и, пожалуй, крайне неприятным — образом. Ему показалось, что в этих глазах есть что-то… знакомое. Что-то такое, что он уже видел. Но где?

— Я знаю, что вы имеете в виду, — сказал Вальберг. — Она, наверное, и в самом деле провела довольно много времени среди волков, а потому переняла некоторые их повадки. Вам известно, что она рычит, когда ей что-то не нравится? И что она кусается и царапается вместо того, чтобы кричать, как другие дети ее возраста?

Штефан покачал головой, подумав при этом, что, пожалуй, знает о Еве ничтожно мало. Хотя за последние две недели он приходил сюда несколько раз, он раньше никогда не заходил за стеклянную перегородку.

Наконец оторвав взгляд от девочки, Штефан посмотрел на Вальберга.

— А разве вы только что не говорили, что ребенок такого возраста не смог бы выжить в дикой природе? — спросил он.

— Я сейчас говорю не о нескольких месяцах, а о более коротком сроке, — пояснил Вальберг. — Ей три, максимум — четыре года. Дети в таком возрасте удивительно восприимчивы. И они необычайно быстро подстраиваются под изменение окружающих условий. Ваша супруга рассказывала, что, когда вы обнаружили эту девочку, волки пытались ее защитить. Это правда?

Штефан кивнул.

— Кто знает, в каких условиях она раньше жила, — продолжал Вальберг. — Быть может, эти дикие звери были в ее жизни первыми существами, которых ей не нужно было бояться. И первыми существами, к которым она привязалась.

— Вы хотите сказать, что нам следовало оставить ее там? — спросил Штефан.

Он, конечно же, не вкладывал реального смысла в свой вопрос, однако Вальберг ответил совершенно серьезным тоном:

— Если бы вы не забрали ее оттуда, она бы погибла. Вы и ваша супруга поступили абсолютно правильно, что бы там не говорил этот остолоп-полицейский. Судя по тому состоянию, в каком эта девочка попала сюда, она пробыла в лесу не так уж долго. Недели две, не больше. А еще через две недели она была бы уже мертва.

— А сейчас с ней все в порядке? — спросил Штефан.

Его голос прозвучал озабоченно, чему он и сам удивился. А еще он, ожидая ответа, почему-то почувствовал сильный страх.

— Да, — ответил Вальберг. — По крайней мере, физически.

— А психически?

— Я не психиатр, — ответил Вальберг. — Но насколько я могу судить, она в полном порядке. Правда, ее родители, по всей видимости, не научили ее кое-каким вещам, но ее еще можно научить — нужно только немного терпения и времени. — Он посмотрел на Штефана. — Ваша супруга хотела бы ее удочерить — это так?

Штефан кивнул.

— Сомневаюсь, чтобы что-то смогло удержать ее от этого шага.

— Ну а почему нет? — удивился Вальберг. — Если то, что рассказала ваша супруга, правда, тогда стать приемной дочерью — самое лучшее, что может произойти с этой бедняжкой.

Он снова долго молча смотрел на девочку, и у Штефана опять возникло жуткое ощущение, что Ева отвечала врачу гораздо более осмысленным взглядом, чем можно было ожидать от ребенка ее возраста. Затем Вальберг, не поворачиваясь и не меняя интонации, продолжил:

— Когда я узнал, что вы и ваша супруга — журналисты, то слегка забеспокоился. Однако теперь думаю, что зря.

— А в чем причина вашего беспокойства? — спросил Штефан.

— Вы ведь не станете делать из всего этого сенсацию, не так ли? — Вальберг повернулся к Штефану, и Ева, словно его уменьшенная тень, тут же повторила это движение. Штефан почувствовал, как в него буквально впились две пары глаз. — Вы ведь можете благодаря этой истории стать очень известными людьми, к тому же заработать кучу денег.

— Каким образом? — спросил Штефан.

Он, конечно же, прекрасно понимал, что имеет в виду профессор, но ему также было ясно, что Вальбергу трудно говорить о подобных вещах, а Штефан из своего жизненного опыта знал, как помочь в такой ситуации говорящему.

— Это была бы настоящая сенсация, — ответил Вальберг. — Ребенок, выросший среди волков! О вас писали бы в газетах, вас показывали бы по телевидению.

— Но вы же мне только что объяснили, что подобные истории — всего лишь вымысел!

Вальберг решительно покачал головой:

— А кого интересует, вымысел это или нет? И я высказал всего лишь свое мнение. Возможно, его разделяет и большинство моих коллег, однако нужно ли мне вам рассказывать, как делаются сенсации? Этот маленький человечек, наверное, смог бы сделать вас и вашу супругу миллионерами.

— И вас тоже, — заметил Штефан. — Но мне кажется, что в данной ситуации никто из нас деньгами не интересуется. Именно по этому поводу вы беспокоились?

Вальберг ничего не ответил, но в этом и не было необходимости. Конечно же, подобные мысли уже посещали Штефана, и не один раз, однако неизменно с одним и тем же результатом. Он снова и снова приходил к выводу, что им не следует — ибо это противоречило их взглядам на жизнь и их воспитанию — использовать вырванного ими у волков ребенка, чтобы устроить масштабное шоу для телевидения и прессы. Более того, им, к сожалению, еще придется помучиться, чтобы попытаться уберечь девочку от назойливых журналистов. Штефан был не очень-то уверен, что им это удастся. Кроме них двоих об этой тайне знали еще два человека, но круг посвященных рано или поздно будет расширяться.

Штефан покачал головой.

— Я не знаю, что думает по поводу этой истории Дорн, — ответил он, — но мы с Ребеккой постараемся никому об этом не рассказывать. — Он указал на Еву. — Я знаю, что в противном случае может произойти с ней.

Хотя Вальбергу, по-видимому, было трудно поверить словам Штефана, он не смог удержаться от вздоха облегчения.

— Если это действительно так, то я сделаю все от меня зависящее, чтобы вам помочь.

Затем он, резко сменив тему разговора и точь-в-точь подражая недавнему жесту Дорна, демонстративно посмотрел на часы, неестественно сильно — как актер на театральной сцене — вздрогнул и, сымитировав даже тон голоса Дорна, сказал:

— Похоже, мне пора.

— Неужели? Ваша супруга тоже может подать заявление об исчезновении мужа? — съязвил Штефан.

Вальберг засмеялся, и, по-видимому, искренне.

— Нет, — сказал он. — Меня ждет не семья, а заваленный работой стол. И эту работу никто за меня не сделает. — Он махнул рукой в сторону коридора. — Я пробуду здесь еще минимум час, а то и дольше. Если я вам понадоблюсь, вы сможете найти меня в моем кабинете.

Вальберг отступил на шаг от кроватки и, повернувшись, направился к двери. Он, наверное, предполагал, что Штефан последует его примеру, однако тот остался возле кроватки и наклонился над ней, словно намеревался попытаться заговорить с Евой. На самом деле он не столько смотрел на девочку, сколько вслушивался в то, как Вальберг медленно подошел к входной двери, задержался перед ней на миг и, выйдя из помещения, зашагал по коридору. Как только его шаги стихли, Штефан выпрямился, поспешно отошел на шаг от кроватки и повернулся к медсестре.

Она уже снова положила журнал себе на колени, но смотрела не на его разноцветные страницы, а прямо в лицо Штефану. Медсестра, наверное, лучше разбиралась в людях, чем Вальберг, и догадалась, зачем Штефан решил пока остаться здесь.

Ее лицо было необычайно бледным, а руки и плечи — неестественно напряженными. Она, даже не замечая того, с такой силой надавила ладонями на журнал, что его страницы затопорщились.

— Вам придется провести здесь всю ночь? — попытался завязать разговор Штефан.

Медсестра кивнула, медленно встала со стула и подошла к плоскому шкафу, набитому всевозможными предметами, необходимыми медперсоналу для работы. Ей в этом шкафу сейчас явно ничего не было нужно. Она просто начала переставлять находившиеся там предметы с места на место, пытаясь, по-видимому, показать Штефану, что она занята. А может, она просто хотела подавить свою нервозность.

— Вы часто дежурите здесь, да? — спросил Штефан. — Я ведь видел вас почти каждый раз, когда приходил сюда.

— Не каждый день, — ответила медсестра. У нее был грудной и очень приятный голос, и говорила она хотя и с сильным акцентом, но вполне внятно. — Я ухаживаю за этим ребенком. Профессор считает, что я лучше других для этого гожусь. Мне дадут отгулы, когда ребенок… будет уже не здесь.

— А вы сами так не считаете, да? — поинтересовался Штефан. — Я имею в виду то, что вы годитесь для этого лучше других?

Данута стояла к Штефану спиной, и он не мог видеть выражения ее лица. Однако он заметил, что ее движения стали еще более резкими и что вся она еще больше напряглась. Штефан понял, что он попал в точку, и тут же подумал, что если станет ходить вокруг да около, то ничего не добьется. Медсестра явно нервничала, и что-то подсказывало Штефану, что она очень боится, хотя он не мог даже предположить, чего именно. Возможно, для получения ответа на волновавший его вопрос у него не будет более подходящего момента, чем сейчас.

Подойдя ближе к медсестре, Штефан остановился в шаге от нее и коснулся рукой ее плеча.

— Вы что-то знаете, ведь так? — спросил он.

Медсестра замерла, как только он прикоснулся к ней. Секунду-другую она никак не реагировала, а затем повернулась, дождалась, когда Штефан уберет свою руку, и посмотрела ему прямо в глаза. Она сейчас стала еще бледнее и слегка дрожала, но, когда она отвечала Штефану, ее голос звучал твердо.

— Нет. Откуда я могу что-то знать? Я никогда не видела эту девочку до того, как ее привезли сюда.

— Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду, — настаивал Штефан.

Медсестра нервно провела рукой по своему халату. Она пыталась казаться уверенной, но было видно, что она уже с трудом контролирует себя.

— Я… понятия не имею, о чем вы говорите, — сказала она.

Штефан почувствовал, что от ее слов у него в душе вспыхнул огонек гнева, однако он тут же подавил его, спокойно покачал головой и даже попытался улыбнуться.

— Неправда, — возразил он. — Не бойтесь, я никому не расскажу о нашем разговоре. Тем более профессору Вальбергу и тому полицейскому, если вы их боитесь. Вы ведь знаете что-то необычное про эту девочку, да?

— Ничего необычного, — ответила Данута. — Она — просто ребенок, не более того. Просто ребенок.

— С которым сделали что-то ужасное, — предположил Штефан. — И вы знаете, что именно.

Данута часто заморгала. Штефан видел, что силы вот-вот покинут ее, и причиной этому были не столько его слова, сколько те воспоминания, которые они в ней пробудили. Штефану показалось, что в глазах этой женщины вспыхнул древний суеверный страх. Ему не хотелось ее мучить, однако теперь он был абсолютно уверен, что она действительно что-то знает.

— Вам… Вам не следовало привозить ее сюда, — сказала Данута. — Это было неправильно.

Штефан вздохнул.

— Так вот оно что! — прошептал он. — Значит, эта история — правда. Ребенка бросили в лесу, чтобы его забрали волки. Верно?

Несмотря на то что подобная мысль уже не раз его посещала и он уже неоднократно обсуждал ее с разными людьми, она показалась ему еще ужаснее, чем раньше. Да, еще ужаснее, и именно теперь, когда они вернулись в относительно безопасный цивилизованный мир, чем тогда, когда они находились в полной всяких страхов и опасностей долине.

— Они приносят в жертву своих детей, — пробормотал он. — И все там об этом знают. Что произошло бы, если бы они узнали, что девочка еще жива? Они пришли бы убить ее или просто ждали бы, пока она не умрет от голода?

Данута заморгала еще чаще, и Штефан осознал, что его слова и в самом деле вызвали в ее душе какие-то воспоминания, от которых она сейчас отчаянно пыталась отгородиться. По-видимому, эти воспоминания были для нее более мучительными, чем мысли Штефана для него самого. Наверное, тайна, о которой он говорил, действительно была ужасной и невероятной.

— Это всего лишь легенды, — ответила медсестра. — Россказни стариков. А эта девочка — всего лишь ребенок, не более того.

— Как часто это происходит? — не унимался Штефан. — Раз в год? Каждое полнолуние? Или один раз в течение жизни каждого поколения?

Он не очень рассчитывал на то, что Данута ответит на подобные вопросы: она, скорее всего, не знала на них ответа. Штефану просто нужно было сейчас что-то говорить, чтобы побороть охвативший его ужас.

— Тамошние жители — простоватые люди, — сказала Данута. — А потому они всему пытаются найти простое объяснение и совершают примитивные поступки.

— Приносят в жертву детей? — спросил Штефан.

От его слов медсестра вздрогнула так сильно, как будто он дал ей пощечину. Штефан невольно упрекнул себя за то, что терзает эту женщину.

— Та долина — пруклятое место, — сказала Данута. — Люди не смеют даже произносить ее название. А те, кто живет рядом, пребывают в постоянном страхе.

«В таком страхе, что даже вынуждены приносить в жертву своих детей?» — подумал Штефан. Он понимал, что это — единственно возможное объяснение, но ему почему-то не хотелось верить в подобное. Дорн был прав, когда говорил, что речь ведь идет не о диких племенах из недоступных районов амазонских лесов, а о местности, до которой отсюда неполный час лету.

— Так Дорн был прав? — озвучил свою мысль Штефан. — Скажите мне, Данута: может ли быть так, что этот парень приехал, чтобы забрать ребенка?

— Нет! — замотала головой медсестра. И в этом движении, и в ее голосе чувствовался ужас. — Никто не стал бы этого делать. Это… воук.

Воук? — Штефан на секунду задумался, а затем кивнул. — Это означает «волк», да? Вы хотите сказать, что этот ребенок предназначался для жертвоприношения волкам?

— Никому нельзя его трогать, — сказала Данута.

Однако они с Ребеккой его тронули. По телу Штефана пробежала нервная дрожь. Они не просто тронули этого ребенка — они спасли его, тем самым отняв у волков их жертву и, возможно, нарушив нечто более глубокое, более древнее и, может быть, более опасное, чем им казалось до сего момента. Традиция этих варварских жертвоприношений, по-видимому, тянулась из средневековья, а то и из более древних времен. И можно предположить, на что способны люди, в течение многих и многих поколений привыкшие проливать кровь своих детей?

***

Прибыла кабина лифта, и одновременно с этим послышался шум мотора въезжающей в гараж машины. На секунду по ровным рядам припаркованных автомобилей скользнул свет фар, и еще даже меньше, чем на секунду — буквально на миг, —

все вокруг стало не таким, каким было всегда.

Окружающий мир словно оказался за вращающейся двустворчатой дверью, за которой находилась совершенно другая, жуткая действительность, лежавшая не только за пределами всего привычного, но и далеко за гранью воображаемого, но при этом кажущаяся, как ни странно, удивительно знакомой.

Органы чувств Штефана вдруг фантастически обострились. Он с такой интенсивностью стал воспринимать запахи, слышать звуки и — прежде всего — ощущать местонахождение предметов в пространстве, что это причиняло ему почти физическую боль. Двери лифта еще не открылись, а он уже знал, что оттуда выйдет женщина — уже не очень молодая, но и отнюдь не старая. Он чувствовал запах ее дезодоранта, а если бы сконцентрировался, то смог бы сказать, что она ела вчера на ужин.

Присутствие владельца «Мерседеса» в такой близости от Штефана было для его органов чувств просто ударом наотмашь. И не только из-за исходивших от него запахов, ощущаемых Штефаном с невероятной остротой. Он, непонятно как, чувствовал, где этот человек был вчера вечером, как выглядят помещения, в которых он находился, и чем он питался в последние четыре-пять дней. Если бы Штефан попытался сосредоточиться в определенном направлении, то смог бы сказать, какие духи использовала женщина, оставшаяся в «Мерседесе», и с какими мужчинами она уже была сегодня утром. Более того, Штефан мог с определенностью сказать, что этот мужчина у нее сегодня отнюдь не последний.

Но это было еще не все. Далеко не все. Словно в качестве компенсации за внезапно обострившиеся другие чувства у него вдруг резко ухудшилось зрение. Окружавшие предметы в его глазах стали черно-белыми, с зернистой поверхностью и размытыми контурами, как на видеозаписи, сделанной на дешевой пленке и являющейся тридесятой копией оригинала. Тем не менее он теперь видел то, чего никогда не видел раньше. Понятие «мимика» вдруг приобрело совершенно иное значение. Стоявшему возле Штефана человеку уже не нужно было озвучивать то, о чем он думал: Штефан и сам мог это «увидеть». Увидеть не только по его манере держаться, напряжению мускулов на его лице, взгляду его темных глаз, в которых смешались паника и отчаянная решительность, его запаху и звучанию голоса — он ощущал это по огромному количеству различных, едва уловимых признаков, которые в своей совокупности давали гораздо больше информации, чем Штефан мог себе представить. Даже время стало каким-то другим: поскольку он теперь за тот же промежуток времени получал в сотню раз больше впечатлений, чем раньше, время словно бы растянулось и каждая секунда стала маленькой вечностью.

Двери лифта открылись (Штефан почувствовал, что одно из колесиков в очень старом механизме лифта износилось и потому уже практически не работало), и из него вышла женщина. Звук автомобильного мотора приблизился, и свет фар на полсекунды ослепил стоявшего возле Штефана человека, заставив его заморгать. В его глазах отразился блеск фар, а затем…

…а затем все вернулось на свое место.

***

— Моя страна, возможно, не так уж и далеко расположена от вашей, — продолжила Данута после многозначительной паузы, — но вы и представить себе не можете, какая между ними разница. Даже я до конца не осознаю этой разницы. Возможно, я уже слишком долго прожила здесь, у вас. — Она пожала плечами, однако ни в этом жесте, ни в ее словах не чувствовалось ни малейшего сожаления. — Мои соотечественники все еще имеют склонность ко всему жуткому и мистическому. Они знают то, что большинство людей уже давно забыли. Неслучайно так много страшных историй и легенд родилось именно в той местности.

— Кое-кто даже полагает, что мрачное средневековье на Балканах еще не закончилось, — сказал Штефан.

— Истории, о которых я говорю, — гораздо древнее, — произнесла Данута с таким серьезным видом, что это в первое мгновение показалось Штефану не совсем уместным. Однако он тут же осознал, что таким образом Данута как бы отгораживалась от того, что говорила Штефану, когда врала. Она покачала головой и продолжила:

— Я сейчас говорю не о… не о Дракуле, трансильванских историях и прочем вздоре — это всего лишь выдумки. А рассказы про Волчье Сердце — нет. Это совсем другое, — заметила Данута. — Быть может, все эти бредни про вампиров и заколдованные замки были придуманы для того, чтобы отвлечь внимание от чего-то другого. Видите ли, люди часто поднимают шумиху по поводу какой-нибудь истории, чтобы тем самым отвлечь внимание от другой. Вот, смотрите.

Она, не глядя, протянула левую руку вперед, открыла книгу и повернула ее к Штефану. Шрифт на пожелтевших страницах был еле различимым, но не было необходимости читать какие-то слова. То, что показывала Штефану Данута, было очень старой картой территории, которую до сих пор еще по привычке называли Югославией, хотя этого искусственно созданного государства не существовало уже несколько лет. Несмотря на старинный шрифт и неизвестный язык, Штефан сумел прочесть названия некоторых городов.

— Ну и что? — Он не мог понять, чего от него хочет Данута.

— Найдите Волчье Сердце, — попросила она.

Штефан удивленно посмотрел на нее.

— Вы же знаете, что я не смогу этого сделать. Кроме того, этой карте как минимум сто лет.

— Вы не нашли бы его и на современной карте, — зеверила Данута. — Так же как и с десяток других мест.

— Что вы имеете в виду? — Штефан, слегка наклонив голову, смотрел то на Дануту, то на ее брата, то на карту. Он попытался засмеяться, но это унего не получилось. — Вы хотите сказать, что этой долины в действительности не существует и что мы с Ребеккой побывали в… каком-то другом измерении? В некой заколдованной стране, куда можно попасть лишь каждый седьмой год, причем только в полночь и в полнолуние?

Данута осталась серьезной.

— Эта долина, безусловно, существует, — невозмутимо произнесла она. — И там были и вы, и ваша супруга, и Ева. Но я имею в виду то, что про эту долину никто никогда не говорит. Никогда. О ней и о других, еще более жутких местах.

— Более жутких? — Штефан изо всех сил попытался поместить слова Дануты в своем мозгу в то место, где им и надлежало находиться, — в ящичек с ярко-красной наклейкой, на которой светилась надпись: «ПРИЗНАКИ СЛАБОУМИЯ». Но у него ничего не получилось. Из закоулков окружающей действительности выползло что-то неведомое и придало словам медсестры явно не свойственную им правдивость.

— Вы верите в силы зла? — спросила Данута. — Я имею в виду настоящее, так сказать, «чистое зло», без какого-либо смысла и цели. Верите в существование сил, которые не пытаются осмыслить свои действия или преследовать какую-то цель, а просто-напросто являются тем, чем они есть, — силами зла?

— Это какой-то вздор! — воскликнул Штефан, но вовсе не так убежденно, как ему хотелось бы.

Он что, и в самом деле верил в Силы Зла? Например, в то, что некое существо живет по ту сторону вращающейся двери? Конечно же, нет. Нервно улыбнувшись, он сказал:

— А теперь вы, скорее всего, расскажете мне, что в этой долине живут оборотни.

— Вы сами об этом попросили, — напомнила ему Данута.

Штефан, пристально посмотрев сначала на нее, а затем на ее брата, увидел в их глазах нечто такое, что заставило его содрогнуться.

— Вы… вы, наверное, шутите, — сказал он. — Вы не можете верить в подобное.

— Не имеет никакого значения, верю ли я, — возразила Данута, — или вы, или ваша супруга, или тот полицейский. Важно лишь то, что в это верят тамошние жители. Теперь вам понятно? Вопрос не в том, что правда, а что — нет. Те, кто живут там, просто верят в подобные вещи. Это вселяет в них страх, однако они придумали способ, как с этим ужиться. Придумали очень-очень давно.

— Понимаю, — тихо произенс Штефан.

— Сомневаюсь, чтобы вы понимали, — произнесла Данута. — Тамошние жители совершают поступки, которые ни вы, ни я не сможем понять, и они совершают их из соображений, которые опять же ни вы, ни я не сможем понять. Но как бы там ни было, они поступают так, а не иначе и у нас нет никакого права вмешиваться в их дела.

— Но ведь они убивают детей! — возмутился Штефан. — Неужели вы хотите сказать, что мы должны смириться с тем, что они живьем скармливают своих детей диким зверям?

— А почему бы и нет?

— Почему бы нет? — у Штефана даже дыхание перехватило от волнения. — Да есть целая тысяча причин пресечь это варварство. Например, можно вспомнить, что речь идет, в общем-то, о человеческой жизни.

— Которая является священной и неприкосновенной? Самым дорогим из всего, что существует в этом мире? — Данута тихонько рассмеялась. — Кто вам сказал, что это действительно так?

— Кто…

Штефан был настолько потрясен, что едва мог говорить. Его охватило смешанное чувство возмущения, ярости и гнева, едва не лишившее его дара речи.

— Это… это ужасно, — наконец еле слышно сказал он.

— Я знаю, — согласилась Данута. Она вдруг улыбнулась, правда какой-то очень грустной улыбкой. — Я ведь тоже так думаю. А вот в тех местах люди имеют свои взгляды на жизнь. И хотя я не могу их принять, я, несмотря на это, не могу и осуждать их.

— Понимаю, — сказал Штефан.

На этот раз Данута не стала с ним спорить. Возможно, она почувствовала, что он говорил искренне. Вряд ли имело смысл кого-то или что-то осуждать. Пусть эта мысль и казалась ему циничной, было абсолютно неважно, какой из этих двух миров, столь разных, что они казались антиподами, был устроен правильно, а какой — нет, и неизвестно, можно ли было вообще говорить о какой-то правильности. Данута была права: живущие там люди имели свои взгляды на жизнь и ему, Штефану, оставалось лишь примириться с ними, нравилось ему это или нет.

— Если кто-то из тамошних жителей и впрямь приехал сюда по вашу душу, господин Мевес, то вам угрожает серьезная опасность. Вам нужно быть готовым к чему угодно.