Закрыть
Восстановите членство в Клубе!
Мы очень рады, что Вы решили вернуться в нашу клубную семью!
Чтобы восстановить свое членство в Клубе – воспользуйтесь формой авторизации: введите номер своей клубной карты и фамилию.
Важно! С восстановлением членства в Клубе Вы востанавливаете и все свои клубные привилегии.
Авторизация членов Клуба:
№ карты:
Фамилия:
Узнать номер своей клубной карты Вы
можете, позвонив в информационную службу
Клуба или получив помощь он-лайн..
Информационная служба :
(067) 332-93-93
(050) 113-93-93
(093) 170-03-93
(057) 783-88-88
Если Вы еще не были зарегистрированы в Книжном Клубе, но хотите присоединиться к клубной семье – перейдите по
этой ссылке!
Вступай в Клуб! Покупай книги выгодно. Используй БОНУСЫ »
УКР | РУС

Сару Бриерли — «Долгая дорога домой»

Глава 1
Воспоминание

Когда я рос в Хобарте, на стене в моей спальне висела карта Индии. Мама — моя приемная мама, мамочка — поместила ее туда, чтобы я чувствовал себя как дома, когда я в шестилетнем возрасте, в 1987 году, приехал в эту страну, чтобы жить с ними. Ей пришлось рассказать мне, что там было нарисовано, — я был полнейшим неучем и, кажется, даже не знал, что такое карта, не говоря уже о том, что не представлял себе, как выглядят очертания Индии.

Мама весь дом украсила индийскими предметами — тут стояли статуэтки индусов, медные украшения и колокольчики, множество маленьких фигурок слонов. Я тогда еще не знал, что подобные вещи редко встретишь в обычном австралийском доме. Еще она в моей комнате развесила и разложила на комоде ткани с индийским орнаментом и поставила вырезанную из дерева куклу в яркой разноцветной одежде. Все эти предметы казались смутно знакомыми, хотя ничего из этого я раньше не видел. Другие приемные родители могли бы решить, что я еще маленький и мог бы начать жизнь в Австралии с чистого листа, так что могли бы воспитывать меня, не вспоминая о том, откуда я родом. Но родители сознательно усыновили ребенка из Индии и к тому же понимали, что цвет кожи всегда будет выдавать мое происхождение.

В детстве перед глазами проплывали сотни названий городов на карте. Еще задолго до того, как научился читать, я уже знал, что огромная буква «V» является Индией — местом, испещренным названиями городов и деревень, заполненным пустынями и горами, реками и лесами. Все это — Ганг, Гималаи, тигры, боги! — завораживало меня. Я задумчиво смотрел на карту: где-то там среди этих названий затерялось место, откуда я родом. Городок, где я родился. Я знал, что это место называется Гинестли, но было ли это название города, небольшого поселка, деревни или, может быть, улицы и где начинать поиски на этой карте, я понятия не имел.

И сколько мне точно лет, я тоже не знал. Хотя в официальных документах стояла дата рождения 22 мая 1981 года, но год установили индийские власти, а 22 мая я поступил в сиротский приют и жил там, пока меня не усыновили. Неграмотный, сбитый с толку ребенок — я мало что мог сказать о том, кто я и откуда.

Сначала мои приемные мама с папой не знали, как я потерялся. Все, что им было известно, — все, что было кому-либо известно, — это что меня нашли на улице в Калькутте, а после тщетных попыток отыскать моих родных определили в сиротский приют. К счастью для всех нас, меня усыновила семья Брирли. Поэтому для начала мама с папой показали мне на карте Калькутту и сказали, что я приехал оттуда, — но, если честно, я впервые услышал это название от них самих. И только год спустя после моего приезда, когда я уже сносно говорил по-английски, мне удалось объяснить, что я совсем не из Калькутты — я приехал на поезде, на который сел на вокзале неподалеку от местности под названием Гинестли, а сам вокзал назывался то ли Брамапур, то ли Берампур… Точно сказать я не мог. Одно я знал наверняка: от Калькутты это очень далеко и никто не смог мне помочь найти это место.

Конечно, когда я только приехал, все занимались прежде всего моим будущим, а не прошлым. Меня знакомили с новой жизнью в мире, совершенно отличном от того, в котором я родился, и мои новые родители прилагали огромные усилия, чтобы достойно встретить все вызовы судьбы. Мама не настаивала на том, чтобы я немедленно выучил английский, так как понимала, что знание языка придет благодаря ежедневному общению. Мама полагала, что намного важнее вначале обеспечить мне уют и заботу, завоевать мое доверие. Для этого слова не нужны.

Еще она знала, что неподалеку живет индийская семья, Салин и Джейкоб, мы часто ходили к ним в гости, чтобы попробовать национальные блюда. Они разговаривали со мной на моем родном языке, хинди, задавали простые вопросы и переводили все то, что мама и папа хотели мне объяснить, чтобы я знал, как мы будем жить дальше. Поскольку я был очень маленьким, я и на хинди говорил плохо, но когда тебя хоть кто-то понимает, это помогает вписаться в новое окружение. Все, что мои родители не могли объяснить жестами и улыбками, растолковывали мне Салин и Джейкоб, поэтому мы никогда не оказывались в тупике.

Как и все дети, я довольно быстро освоил новый для меня язык. Но вначале я очень мало рассказывал о своем прошлом в Индии. Родители не стали давить на меня, ждали, когда я сам буду готов рассказать, а я, судя по всему, и виду не подавал, что вообще вспоминаю о прошлой жизни. Мама вспоминает, что, когда мне было семь, я непонятно по какой причине стал невероятно подавленным, а однажды расплакался: «Забыть! Я забыть!» Позже она выяснила, что я расстроился из-за того, что забыл дорогу к школе возле моего индийского дома, куда мы, бывало, ходили посмотреть на учащихся. Она осторожно объяснила мне, что, скорее всего, это воспоминание мне больше не пригодится. Но для меня почему-то это было очень важно. Воспоминания — единственное, что у меня было, и, оставаясь один, я снова и снова возвращался к ним, чтобы убедиться, что ничего «не забыть».

Честно признаться, прошлое никогда не оставляло меня. По ночам воспоминания не давали мне спать. Днем было, в общем-то, лучше — я отвлекался на массу дел, но мысли о прошлом то и дело возвращались. Благодаря этому и моей решимости ничего не забывать, я мог всегда четко представить свое детство, воссоздать почти полную картину — моя семья, дом и трагические события, приведшие к разлуке с родными, остались в моей памяти с невероятными подробностями, как будто все произошло вчера. Некоторые из этих воспоминаний были приятными, некоторые — нет, но первые невозможно было отделить от вторых, и я не мог просто отмахнуться от них.

Переместиться в другую жизнь в другой стране и в другую культуру для меня оказалось не так сложно, как можно было бы ожидать, скорее всего, потому, что в сравнении с тем, что мне довелось пережить в Индии, в Австралии мне было намного лучше. Конечно, больше всего мне хотелось найти родную мать, но как только я понял, что это невозможно, решил, что должен выжить во что бы то ни стало. Мама с папой с самого начала были такими любящими, постоянно меня обнимали, делали все, чтобы я чувствовал себя в безопасности, чувствовал, что меня любят и, прежде всего, что я нужен. А это так важно для ребенка, который потерялся, который из собственного опыта знал, что значит, когда всем на тебя плевать. Я с готовностью откликался на их заботу и очень скоро стал полностью им доверять. Уже в шесть лет (я всегда считал, что родился в 1981 году) я понимал, что мне судьба даровала второй шанс, что бывает крайне редко. Я быстро превратился в Сару Брирли.

Теперь я чувствовал себя в безопасности в своем новом доме в Хобарте, мне казалось, что, возможно, неправильно зацикливаться на прошлом, — чтобы начать новую жизнь, старую нужно спрятать под замок, — поэтому я хранил все свои ночные мысли при себе. Впрочем, поначалу я все равно не мог их связно высказать. И я не был уверен, что моя история такая уж необычная — меня она расстраивала, но я думал, что подобное с людьми случается. И только позднее, когда я уже стал открываться людям, понял по их реакции, что моя история — нечто из ряда вон выходящее.

Порой ночные мысли перетекали в дневные раздумья. Помню, как родители повели меня на индийский фильм «Салам, Бомбей». Образ маленького мальчика, который пытается в одиночку выжить в огромном городе в надежде вернуться к маме, всколыхнул такие болезненные воспоминания, что я расплакался в темноте кинотеатра, а мои родители, желающие мне только добра, не поняли причины этого.

Даже любая грустная музыка (хотя чаще классическая) вызывала у меня эмоциональные воспоминания. Еще меня очень трогало, когда я видел или слышал, как плачут дети, но самые сильные эмоции я испытывал при виде многодетных семей. Думаю, даже в моей благополучной жизни они напоминали мне о том, что я потерял.

Но постепенно я стал говорить о прошлом. Уже месяц спустя после моего приезда я описал Салин в общих чертах свою индийскую семью — маму, сестру, двух братьев — и рассказал, как я отстал от брата и заблудился. Я мало что мог объяснить, но Салин всегда позволяла мне говорить о том, о чем я хотел, и не давила на меня. В конце концов, когда я стал лучше говорить по-английски, я смог уже больше рассказать родителям, например, что отец ушел из семьи, когда я был совсем-совсем маленьким. Однако большую часть времени я был сосредоточен на настоящем: ходил в школу, заводил друзей и увлекался спортом.

Как-то раз, одним дождливым воскресным днем, где-то год спустя после моего приезда в Хобарт, я удивил и маму — и себя самого, — когда стал вспоминать свою жизнь в Индии. Наверное, тогда я уже чувствовал себя более уверенно в своей новой жизни и имел в арсенале больше слов, чтобы описать то, что пришлось пережить. Я отметил про себя, что еще никогда так много не рассказывал о своей индийской семье: о том, насколько мы были бедными, что часто голодали, а еще как мама отправляла меня с котелком по соседям за объедками. Разговор вышел эмоциональным, и мама крепко прижимала меня к себе. Она предложила вместе нарисовать карту той местности, где я вырос, и когда она рисовала, я указывал, где на улице стоял наш дом, как пройти к реке, где играли все дети, где находился мост, под которым нужно пройти, чтобы оказаться на железнодорожной станции. Мы пальцами водили по дороге, а потом в мельчайших подробностях изобразили планировку дома. Нарисовали спальное место каждого члена моей семьи, и я даже вспомнил, в каком порядке мы ложились спать. Мы вновь и вновь обращались к карте и усовершенствовали ее, когда мой английский стал лучше. Когда мы только-только начали составлять карту, водоворот воспоминаний закружил меня и я рассказал маме об обстоятельствах, при которых потерялся, и она, изумленно глядя на меня, что-то записывала. Она нарисовала извилистую линию на карте, обозначила Калькутту и написала «очень длинная дорога».

Еще через пару месяцев мы отправились в Мельбурн навестить знакомых, которые взяли детей из сиротского приюта Калькутты, так же, как и меня. Когда я взахлеб общался на хинди с такими же, как и я, усыновленными сиротами, это, конечно же, оживило прошлое. Я впервые рассказал маме, что место, откуда я родом, называется Гинестли, а когда она спросила меня, уверен ли я в этом, я ответил, даже если это и прозвучало не вполне логично:

— Отвези меня туда, и я тебе покажу. Я знаю дорогу.

Когда я вслух произнес название своего родного дома впервые после моего приезда в Австралию, тем самым как будто открыл выпускной клапан. И вскоре после этого я поведал еще более подробную версию событий одной из своих любимых учительниц в школе. Более полутора часов она тоже что-то записывала с таким же, как у мамы, изумленным выражением лица. Для мамы и моей учительницы мои рассказы об Индии были столь же удивительными, как Австралия для меня, и так же напоминали попытки понять жизнь инопланетян.

История, рассказанная им, была о людях и местах, к которым я мысленно возвращался снова и снова с первого дня моего приезда и о которых часто буду вспоминать, когда вырасту. Неудивительно, что в ней то тут, то там встречаются пробелы. Иногда я путаюсь в деталях, например путаю хронологию событий и сколько времени прошло между ними. И мне сложно отделить, что я думал и чувствовал тогда, будучи ребенком, от того, что стал думать и чувствовать двадцать шесть лет спустя. Постоянно возвращаясь к прошлому, я пытался найти там некий ключ. Возможно, я исказил какие-то факты, но большая часть моих детских воспоминаний врезалась в мою память.

Я испытал огромное облегчение, когда рассказал свою историю, как я ее воспринимал. Теперь, через два года после событий, изменивших мою жизнь, я с радостью готов поделиться своим опытом, чтобы вселить надежду в других людей.

Глава 2
Потерялся

Во-первых, я помню, как целыми днями присматривал за своей младшей сестрой Шекилой, помню ее чумазую улыбающуюся мордашку, когда мы играли в «ку-ку». И помню долгие теплые вечера в жаркое время года, когда моя семья и другие семьи, жившие в нашем доме, собирались все вместе во дворе, при этом кто-то играл на гармонике, а остальные пели. И в такие вечера я действительно чувствовал себя частью единого целого и был по-настоящему счастлив. Женщины выносили на улицу матрасы и одеяла, и мы лежали, прижавшись друг к другу, смотрели на звезды и безмятежно засыпали.

Так было в нашем первом доме, там, где я родился и в котором кроме нас жила еще одна индийская семья. Каждая семья занимала свою часть большой общей комнаты с кирпичными стенами и полом, устланным смесью навоза, соломы и земли. Жилище было простым, но точно не чоул, не трущобы, где доводится жить несчастным обитателям больших городов, таких как Мумбаи и Дели. Несмотря на тесноту, мы все отлично ладили. О тех временах у меня остались только самые счастливые воспоминания.

Моя мама была индуской, отец — мусульманином, их брак был необычным для тех времен и поэтому долго не продержался. Отец уделял нам очень мало времени — как я позже узнал, у него была вторая жена, поэтому воспитывала нас одна мама. И хотя мы не воспитывались в мусульманских традициях, мама переехала в мусульманский квартал города, где я и провел большую часть своего детства. Мама была очень красивой, худенькой, с длинными блестящими волосами — я помню, что она казалась мне самой прекрасной женщиной на всем белом свете. Кроме мамы и младшей сестры, у меня было еще два старших брата, Гудду и Каллу, которых я очень любил и хотел на них походить.

Во втором нашем доме мы жили отдельно, но в большей тесноте. Наша квартира — одна из трех квартир на первом этаже здания из красного кирпича, в каждой из них пол был глиняный. У нас была одна комната на всех, в одном углу небольшой очаг, в другом — глиняный чан с питьевой водой. Иногда мы там даже мылись. В комнате имелась одна-единственная полка, на которую мы складывали одеяла. Полка постоянно падала, мы с братьями иногда вытаскивали из стены кирпич и ради смеха выглядывали в проем на улицу, а потом все ставили на место.

В нашем городе обычно было жарко и сухо, за исключением обильных осадков в сезон дождей. В гряде холмов, возвышавшихся вдалеке, находился исток реки, которая бежала мимо стен старого города, а в сезон дождей река выходила из берегов и заливала все поля в округе. Мы ждали, когда уровень воды спадет после того, как прекращались дожди, и пытались ловить маленькую рыбку на мелководье. В городе в сезон дождей низкие подземные переходы под железной дорогой заливало водой, и по ним невозможно было передвигаться. Эти туннели были излюбленным местом игр, несмотря на пыль и мелкий гравий, которые падали на нас сверху, когда проезжал поезд.

Мы жили в очень бедном квартале города. В те времена, когда я бегал по его разбитым, незаасфальтированным улицам, там жили в основном железнодорожные рабочие, а более богатые и знатные горожане этот район считали неблагополучным. Здесь новых домов было мало, а некоторые из старых превратились в руины. Те, кто не жил в коммунальных домах, ютились, как и мы, в одной-двух комнатушках в крошечных домиках на узких извилистых улочках. Убранство комнат было нехитрым: пара полок, низкая деревянная скамья и, может быть, кран и водосток.

Кроме детей по улицам повсюду бродили коровы, даже в самом центре города, где они могли заснуть прямо на оживленной дороге. Свиньи спали семьями, по ночам сбивались в кучу на углу улицы, а днем гуляли, пытаясь, где возможно, найти себе пропитание. Создавалось впечатление, что они работают с девяти до пяти, а когда рабочий день заканчивается, они возвращаются «домой» спать. Никто не знал, чьи это свиньи, — они просто жили среди нас. Еще были козы, которых держали мусульманские семьи, и куры, клюющие что-то в грязи. К сожалению, на улицах было много собак, которых я боялся: хотя некоторые были дружелюбными, но бо`льшая часть — непредсказуемыми и злыми. Я стал особенно бояться собак после того, как однажды одна меня облаяла и погналась за мной. Когда я убегал от нее, споткнулся и ударился головой о разбитую плитку, которая валялась на тропинке. Мне повезло, что я глаз не выколол, но над бровью у меня образовался огромный синяк вокруг раны, которую соседка заклеила пластырем...