Закрыть
Восстановите членство в Клубе!
Мы очень рады, что Вы решили вернуться в нашу клубную семью!
Чтобы восстановить свое членство в Клубе – воспользуйтесь формой авторизации: введите номер своей клубной карты и фамилию.
Важно! С восстановлением членства в Клубе Вы востанавливаете и все свои клубные привилегии.
Авторизация членов Клуба:
№ карты:
Фамилия:
Узнать номер своей клубной карты Вы
можете, позвонив в информационную службу
Клуба или получив помощь он-лайн..
Информационная служба :
(067) 332-93-93
(050) 113-93-93
(093) 170-03-93
(057) 783-88-88
Если Вы еще не были зарегистрированы в Книжном Клубе, но хотите присоединиться к клубной семье – перейдите по
этой ссылке!
Вступай в Клуб! Покупай книги выгодно. Используй БОНУСЫ »
УКР | РУС

Франсуаза Шандернагор — «Селена, дочь Клеопатры»

…— А ты, Птолемей, кого будешь коллекционировать, когда вырастешь? Львов? Софистов? Или архитекторов?

На протяжении последних трех веков все царские дети рождались на мысе Локиас, и близнецы не стали исключением. Их мать на несколько месяцев отсрочила запланированный переезд, хотя давно уже решила поселиться за пределами Царского квартала, на небольшом острове Антиродос, находившемся посреди залива; уже больше двух веков эта «земля обетованная» принадлежала царским династиям.

Клеопатра расширила антиродосский дворец и обустроила в нем летнюю резиденцию в надежде принять там Марка Антония. Если он вернется… Он обязательно должен был вернуться. Покинув свою беременную любовницу, генералиссимус помчался на подмогу Финикии, а затем отправился в Рим, где узнал, что стал вдовцом: умерла его жена Фульвия. Не долго думая, он сразу же вступил в брак с Октавией, тоже вдовой, но очень молодой, о которой говорили, что она была красивой и нежной, но главным ее достоинством являлось то, что она приходилась сестрой опасному союзнику, молодому Октавиану…

Клеопатра была слишком занята политикой, чтобы переживать по поводу этого брака, хотя порой и задумывалась о том, что Антоний мог бы ей об этом сообщить. Может, даже спросить совета? Нет, не нужно к этому возвращаться. В любом случае она уже привыкла рожать на свет внебрачных детей. Ее старший сын, семилетний Птолемей Цезарь, называемый Цезарионом, был ребенком покойного Юлия Цезаря — и это не помешало ему участвовать, несмотря на незаконнорожденность, в официальных мероприятиях, где он проявил себя как будущий правитель Египта. Дети Клеопатры получили свою законность от самой Клеопатры, и этого было более чем достаточно: благородства и славы ей не занимать. Разве она не являлась потомком двоюродной сестры Александра Великого и двух его самых близких спутников, Птолемея и Селевка, один из которых стал царем Египта, а второй — Сирии и Вавилона?

Ее македонские предки владели половиной мира, от Ливии до Индии. Что еще можно было добавить к такой знаменитой крови — «признание отцовства» какого-то римлянина?

Благодаря Олимпу, своему врачу-греку, Царица выносила близнецов полный срок. Они появились на свет в начале зимы, в Синем дворце, расположенном на самой окраине мыса. С трех сторон дворец был окружен морем, и доступ к нему защищали рифы, поэтому он не нуждался в дополнительном укреплении. По всему периметру здание опоясывали террасы, и когда морской бриз надувал тенты над ними, казалось, что на краю мыса Локиас, в «носовой части» Александрии, дворец приготовился поднять якорь.

Может быть, цари назвали этот каменный корабль «Синим дворцом» из-за того, что он находился так близко к морю? Скорее всего нет, так как в те времена греки не считали море синим: они видели его зеленым или фиолетовым (цвета вина, как говорил Гомер), но синим — никогда.

Наверняка дворец получил свое название благодаря стеклянной мозаике, украшавшей пышные залы. Чисто египетский декор: местные жители, на которых греческие поселенцы смотрели свысока, лучше владели непростым ремеслом приготовления синего цвета. Используя сложную технологию на основе меди, они умели придать мозаике и эмали оттенок павлиньего пера, сапфира или лазури. Они считали, что это был цвет счастья, и богатые горожане украшали им не только дома, но и тела…

В память о нем

Цезарион… По-гречески говорят «Кайзарион» — царское имя, твердое и мягкое одновременно, которое с наслаждением произносила и повторяла Селена.

Кайзарион, нежный Кайзарион после смерти оставил мало следов на камне: один барельеф на стене храма в Дендере— там его можно увидеть одетым в египетскую одежду, в обществе своей матери приносящего пожертвования богам. Столь условное представление, что римляне не заметили его и забыли
вырубить молотком…

И ничего больше в течение двадцати веков. И вдруг в море была найдена огромная голова из серого гранита: красивый ребенок двенадцати лет, полуримлянин-полуегиптянин; у него льняной головной убор фараона, но на лбу — мягкие и густые волосы, похожие на типично римскую челку. Этакий портрет царя-«метиса». Трогательная красота бытия между двумя мирами и двумя возрастами: детские округлости (пухлые щеки, надутые губы) и важность монарха (грустный взгляд, напряженные скулы). Правильные черты лица, рот без улыбки, но кожа улыбается за него. Когда его выставили в Париже, у меня сразу же возникло желание прикоснуться к нему. Если бы я не боялась, что в музее сработает сигнализация, я бы обвела пальцем контур его пухлых губ, скользнула бы ладонью по виску и погладила бы щеку: гранит, как и кожа, требовал ласки.

Я, которая никогда не верила в поздно идентифицированные портреты, в официально признанные предположения, этот бюст приняла сразу. Мне было необходимо подойти к нему поближе, прикоснуться, обнять его.

— Кайзарион, — однажды прошепчет Селена, сидя в одиночестве в своем Пепельном саду, — Кайзарион, я никогда не переставала любить тебя…

***
Она пожаловалась служанке, что у нее чешутся веки. Она стала тереть глаза и попросилась спать. Писарь из молельни предложил разбудить ее ночью, чтобы помочь вспомнить визиты бога. И действительно, она дважды вспомнила свои сны. В первый раз она рассказала о каком-то ящике, где была закрыта вместе с Александром и Птолемеем: ей было страшно, она задыхалась, и казалось, что Птолемей сейчас умрет, но вдруг нож прорвал стену их заточения.
— А потом? — спросил ее толкователь снов.
— Потом? Ничего. Ты разбудил меня как раз в тот момент, когда я испугалась. Испугалась ножа…

Пока она снова засыпала, писарь что-то записывал на дощечках. Через несколько часов, когда он увидел, что она шевелится во сне, опять ее разбудил.
— Мне снилось, что было очень жарко. Перед собой я видела повозку, на ней сидел мой младший брат и тоже изнемогал от жары. Его волосы прилипли ко лбу, и он перестал шевелиться. Он был весь мокрый от пота. Особенно волосы. Я кричала: «Разве вы не видите, что он сейчас умрет?» Вокруг нас были люди, но никто не слышал… Я так испугалась, что он умрет!
— Отлично! — сказал толкователь, складывая таблички для письма. — Возрадуйся, бог внял твоим молитвам!

Он улыбался: наконец-то у него был рецепт! Утром он предоставил свое толкование. Шкаф, этот закрытый ящик из сна принцессы, представлял тело ее брата; что касается ножа, прорезающего стену, то это был скальпель врача: бог ясно советовал избавить больного от болезни, разрезав абсцессы, разъедающие горло. Второй сон был так же ясен, как и первый: лихорадка принца усилилась вследствие чрезмерного количества одежды и волос; теперь его следовало раздеть догола и, что самое важное, побрить голову, как это делают местным детям. Пусть парикмахер займется этим, однако оставит справа «детскую прядь», локон Гора, защищающий молодых мальчиков.

Получив ценный рецепт, Селена жалобным голосом сообщила Диотелесу, что ей очень больно, и показала свои голые руки, ставшие кирпичного цвета. Цвета обожженного кирпича.
— Ой! — воскликнул Диотелес. — Ой-ой-ой! — Этот пигмей был больше греком, чем сами греки. И добавил: — Отототой!

Потом он поспешил за сундуком с мазями, который повсюду возил с собой. Перед тем как сесть в фелюгу, он покрыл руки и лицо девочки маслом сладкого миндаля, а служанка обернула ее большой шалью, отчего она стала похожей на мумию.
— А еще у меня горят глаза, — сказала Селена и натянула край шали на лицо, — я наверняка ослепну…
— Ототототой! — воскликнула служанка.
— Нет, — сказал Диотелес, приподняв вуаль, — у тебя красные глаза, потому что ты их терла. Нельзя ослепнуть из-за такого пустяка!

Но Селена снова спрятала лицо под шалью, и ее пришлось нести до самой лодки. Устроившись под навесом, она потребовала двойной ряд вееров, чтобы защититься от солнца.
— Послушай, Селена, солнце не проникнет под твой навес!
— Я больше не хочу ничего видеть, — резко ответила принцесса. — Мне слишком больно…