Закрити
Відновіть членство в Клубі!
Ми дуже раді, що Ви вирішили повернутися до нашої клубної сім'ї!
Щоб відновити своє членство в Клубі — скористайтеся формою авторизації: введіть номер своєї клубної картки та прізвище.
Важливо! З відновленням членства у Клубі Ви відновлюєте і всі свої клубні привілеї.
Авторизація для членів Клубу:
№ карти:
Прізвище:
Дізнатися номер своєї клубної картки Ви
можете, зателефонувавши в інформаційну службу
Клубу або отримавши допомогу он-лайн..
Інформаційна служба :
(067) 332-93-93
(050) 113-93-93
(093) 170-03-93
(057) 783-88-88
Якщо Ви ще не були зареєстровані в Книжковому Клубі, але хочете приєднатися до клубної родини — перейдіть за
цим посиланням!
Вступай до Клубу! Купуй книжки вигідно. Використовуй БОНУСИ »
УКР | РУС

Філіп Ванденберг - Пятое Евангелие

Вокруг нее все было белым, и, словно боль причиняли белые стены, белый пол, безупречно чистые белые двери и яркие, режущие глаза неоновые лампы на потолке, Анна, пытаясь спрятаться от них, закрыла лицо ладонями. Она ничего не понимала. Все, что она слышала, — это слово «кома» и что он в плохом состоянии. Кто-то в белом халате — невозможно было определить, мужчина это или женщина — усадил ее на этот стул и мягко, но в то же время с нажимом, словно стюардесса, которая рассказывает о правилах поведения в экстремальной ситуации, объяснил, что врачи делают все возможное. Что это может продлиться довольно долго, а тем временем нужно заполнить и подписать формуляр.

Лист лежал рядом на полу. Время от времени блестящие белые двери открывались. В длинном коридоре слышался скрип резиновых подошв, который через некоторое время стихал, приглушенный другой дверью. Доносился ритмичный звук какого-то аппарата, пахло карболкой, а жара была почти невыносимой.

Анна подняла глаза, глубоко вдохнула, расстегнула легкое пальто, откинулась с закрытыми глазами на спинку стула и скрестила руки на коленях. Губы ее дрожали, а в голове пульсировала боль, определить источник которой было невозможно. Анна чувствовала, что ее жизнь распадается на части, и вспомнила, как давно, в детстве, хотела получить волшебную палочку, которая могла бы повернуть время вспять, стереть любое событие. Чтобы все вновь стало таким, как прежде.

Она никогда раньше не задумывалась, что будет, если с одним из них что-то случится. Она любила Гвидо, а любовь не спрашивает и старается не думать, как быть, когда все закончится. Теперь она понимала всю абсурдность сложившейся ситуации. Она совершенно не была готова к подобному звонку: «Очень жаль, но мы должны сообщить, что с вашим мужем произошел несчастный случай. Он находится в критическом состоянии, и вы должны быть готовы к худшему».

Словно во сне, она примчалась в клинику. Она не знала, как доехала сюда и где припарковала машину. Не в состоянии выражать свои мысли достаточно четко, она лишь кричала людям в белых халатах: «Реанимация?» — и в конце концов оказалась здесь, в этом режущем глаза коридоре, где секунда казалась вечностью.

Анна испугалась, поймав себя на мысли, что уже сейчас представляет себе, как изменит обстановку в доме и продаст антикварный магазин, а затем отправится в кругосветное путешествие, чтобы как-то пережить это время. Она никогда не могла уговорить Гвидо отправиться в подобное путешествие. Он ненавидел самолеты.

О Господи! Анна вскочила со стула. От этих мыслей ей стало так стыдно, что она больше не могла сидеть спокойно. Засунув руки поглубже в карманы пальто, она начала ходить по коридору. Здесь деловито сновали люди в белых халатах. Они проходили мимо Анны, даже не удостоив ее взглядом. Еще немного, и она набросилась бы на одну из этих занятых своими делами медсестер с криком: «Речь идет о жизни моего мужа! Неужели вы этого не понимаете?!»

Но до этого не дошло, потому что одна из дверей распахнулась и вышел худой мужчина в очках без оправы с грязными стеклами. Направляясь к Анне, он нервно теребил рукой маску, висевшую на шее. Второй рукой он потер лоб и спросил голосом, не выражающим никаких эмоций:

— Фрау фон Зейдлиц?

Анна почувствовала, как расширились ее глаза, а к голове прилила кровь. В ушах застучало. Лицо врача по-прежнему ничего не выражало.

— Да, — с трудом выдавила Анна. В горле у нее пересохло.

Врач представился. Он еще не успел полностью произнести свое имя, а его интонация уже изменилась и стала похожа на ту, с которой обычно произносят речь во время похорон. Следующую фразу он, очевидно, говорил уже не раз: «Мне очень жаль. Мы ничем не смогли помочь вашему мужу. Возможно, для вас будет слабым утешением, если я скажу, что так, наверное, лучше. Ваш муж, скорее всего, никогда не пришел бы в себя. Повреждения черепа были слишком тяжелыми».

Анна успела еще отметить, что врач протянул ей руку, но в бессильной ярости она смогла лишь повернуться и уйти. Смерть... Впервые в жизни она поняла, что это слово на самом деле значило «безвозвратность».

В лифте пахло кухней, как и во всех больничных лифтах. Лишь только дверь открылась, Анна стремительно выскочила, спасаясь бегством от этого отвратительного запаха.

Домой она поехала на такси. Она была просто не в состоянии сама вести машину. Она молча протянула купюру водителю и исчезла в доме. Все внезапно показалось ей чужим, холодным и отталкивающим. Она сбросила обувь, взбежала по лестнице в спальню и бросилась на кровать. И лишь теперь заплакала.

Это произошло 15 сентября 1961 года. Через три дня Гвидо фон Зейдлиц был похоронен на кладбище Вальдфридхоф. А уже через день начали происходить, скажем так, странные события.

***

Конечно же, смерть мужа была сильнейшим ударом, и Анна собрала все свои силы, чтобы справиться с неожиданно постигшим ее горем. Когда ей позвонили из клиники с просьбой забрать вещи мужа, она словно жила в каком-то другом, нереальном мире.

Это было нелегко, но она приехала в больницу в тот же день. Попросив расписаться в получении, медсестра передала ей пластиковый пакет, в котором лежала одежда Гвидо, его часы и бумажник. И совершенно случайно Анна узнала, что во время несчастного случая ее муж был в машине не один.

— Его спутница отделалась лишь синяками и ссадинами. Ее сегодня выписали.

— Спутница?

Анна нахмурила лоб, что было явным признаком волнения.

Медсестра крайне удивилась, услышав, что фрау фон Зейдлиц ничего не знала о пассажирке в машине мужа, и, прежде чем сообщить ее имя Анне, попросила разрешение от главного врача. В нем Анна узнала человека, сообщившего ей о смерти мужа, и извинилась за свое поведение.

Врач ответил, что в ее поведении не было ничего необычного, если принять во внимание все обстоятельства, и даже назвал его абсолютно нормальным. Однако лишь после упорных переговоров ей удалось узнать имя и адрес спутницы Гвидо.

Эта женщина не была ей знакома.

Для начала Анна хотела лишь побольше разузнать обо всех обстоятельствах аварии и именно с этой целью обратилась в полицию.

Там ей сообщили, что автомобиль, внутри которого находились мужчина и женщина, сошел с трассы в районе отметки 7,5 километров на автобане Мюнхен — Берлин, несколько раз перевернулся и, упав на крышу, остановился в густом кустарнике. Женщина, похоже, осталась в живых лишь благодаря тому, что после удара ее выбросило из автомобиля. Еще Анна узнала, что для выяснения обстоятельств аварии начали обследование обломков автомобиля, но это может занять некоторое время.

На вопрос, можно ли увидеть машину, Анна услышала положительный ответ и заверения, что она может сделать это в любое время.

Огромный зал строения, расположенного в северной части города, смог вместить пару десятков автомобилей, как минимум столько же стояли под открытым небом. Погнутые, искореженные до неузнаваемости и обгоревшие — все они были связаны с судьбами людей.

Хоть Анна твердо решила оставаться холодной и собранной, ее начала бить дрожь при одном лишь виде того, что осталось от машины. Прошло какое-то время, прежде чем она отважилась подойти ближе. Приборная доска была вогнута посередине. Слева виднелись следы крови. От лобового и заднего стекла остались только осколки на погнутых сиденьях. Удар был такой силы, что капот стал в два раза короче. Багажник был открыт. Закрыть его не представлялось возможным. Пахло бензином, маслом и горелой пластмассой.

Почти с благоговением Анна медленно обходила искореженный автомобиль, когда вдруг заметила в багажнике портфель. Полицейский, сопровождавший ее, кивнул и сказал, что Анна может взять его, после чего тут же извлек кожаный портфель из багажника.

— Но этот портфель не принадлежал моему мужу! — воскликнула Анна и сделала шаг назад. Она отшатнулась, словно полицейский протянул ей какое-то отвратительное животное.

— Значит, этот предмет принадлежит спутнице вашего мужа, — заметил полицейский, пытаясь успокоить Анну. Он не мог понять, что стало причиной столь сильного волнения.

— Но где же его портфель? У него был коричневый портфель с монограммой G.v.S.!

Полицейский лишь пожал плечами:

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно уверена, — ответила Анна и, подумав несколько секунд, добавила: — Дайте его мне!

Она положила портфель на крышу бывшего автомобиля своего мужа и, неумело покрутив замки, наконец открыла его. Содержимое — нижнее белье (следует заметить, не очень изысканное), косметика и сигареты — без сомнения, принадлежало женщине.

— Я могу взять это с собой?

— Конечно.

Анна закрыла портфель и вышла.

***

Анна подошла и остановилась сбоку. Незнакомец заметил ее, но даже не поднял взгляд, словно занятый своими мыслями. Внезапно он заговорил:

— Это Орфей со своей лирой. Он знал тайны богов. — Краснощекий господин улыбнулся почти смущенно и продолжил: — Существует много гипотез относительно его смерти. В соответствии с одной из них, Зевс убил его молнией в наказание за то, что Орфей передал людям мудрость богов. Можете поверить, это единственно правильная версия.

Анна стояла в оцепенении. Она представляла себе сегодняшнюю встречу совсем иначе и уж никак не ожидала, что она начнется с лекции об Орфее. Орфей? Это не могло быть простым совпадением: прошлым вечером Орфей Глюка, а сейчас незнакомец рассуждал о смерти певца.

Через некоторое время он окинул Анну оценивающим взглядом, словно покупатель, присматривающийся к товару, сложил руки на груди и заговорил, переминаясь с ноги на ногу:

— Итак, мы согласны увеличить сумму и заплатить вам три четверти миллиона…

Он использовал личное местоимение «мы», что заставило Анну задуматься. Ни один истинный коллекционер не использует слово «мы». Настоящий коллекционер, за которого Анна до недавнего времени принимала краснощекого, мог говорить только «я». В этот момент она впервые заподозрила, что может оказаться впутанной в какую-то историю с секретными службами. В мире существуют два типа организаций, которые используют исключительно местоимение «мы». Это секретные службы и церковь.

— Боюсь, — начала Анна, — что мы друг друга не понимаем…

— Что вы имеет в виду? Не могли бы вы выразиться яснее?

— Скорее вы должны сделать это!

Краснощекий шумно вздохнул.

— Вы ведь фрау Зейдлиц?

— Да. Но кто вы?

— С нашей сделкой это никоим образом не связано, но если вам так будет легче, то можете называть меня Талес.

Анне от этого легче не стало. Более того, ей показалось глупым называть незнакомца «Талес», хотя в какой-то степени это имя ему подходило.

— Меня интересует… — начал Талес. — Прежде всего меня интересует следующее: где в данный момент находится пергамент?

Внешне Анна отреагировала на вопрос абсолютно спокойно, хотя в голове у нее роились тысячи предположений, мыслей и вопросов. Какой пергамент? Она не имела о нем ни малейшего представления. Что скрыл от нее Гвидо? Обычно Анна знала обо всех делах мужа, по крайней мере, о самых крупных из них. Почему же он ни разу не обмолвился об этой сделке? Пергамент, который стоит три четверти миллиона?

Внезапно кое-что встало на свои места. Анна поняла, почему во время несчастного случая портфель Гвидо пропал. Но роль женщины, оказавшейся в машине мужа в тот день, оставалась загадкой.

Продолжительное молчание Анны явно заставляло Талеса нервничать. По крайней мере, он начал с силой выдыхать воздух через нос и отвратительно сопеть. Звук был похож на тот, который издают, закрываясь, двери вагона метро.

— Где фон Зейдлиц? — задал он следующий вопрос.

— Мой муж мертв, — твердо и без всякого намека на скорбь, глядя прямо в глаза краснощекому господину, ответила Анна.

Он наморщил лоб так сильно, что его густые брови показались из-за оправы очков. Нельзя было сказать, что ответ тронул его как известие о смерти человека, которого он хорошо знал. Скорее, его беспокоило будущее сделки. Не похоже было, что сообщение о смерти Гвидо опечалило Талеса. Скорее, в его голосе сквозила жалость к себе:

— Но ведь мы обо всем договорились во время телефонного разговора на прошлой неделе! Этого просто не может быть!

— И тем не менее дела обстоят именно так, — ответила Анна.

— Инфаркт?

— Нет, несчастный случай.

— Мне действительно очень жаль.

— Ничего не поделаешь, — Анна опустила взгляд. — Предвидя ваш вопрос, хочу заверить, что я буду вести дела фирмы. И сейчас вам следует общаться именно со мной.

— Я вас понимаю. — В голосе Талеса звучала покорность. Похоже, он предпочел бы иметь дело с Гвидо. Возможно, краснощекий не любил женщин в принципе. Повнимательнее присмотревшись к его внешности, можно было сделать и такой вывод. В любом случае, позиции Анны укреплялись.

Талес предпринял усилие продолжить разговор.

— Мы друг друга прекрасно понимали. Ваш муж и я. Очень симпатичный человек, настоящий деловой человек.

Левой рукой он сделал широкий жест — актер, следует заметить, был из него никудышный — вероятно, пытаясь дать понять, что наконец-то пора сдвинуться с мертвой точки, и приглашая пройти по музею. Похоже, Талес делал все возможное, чтобы их встреча прошла как можно более незаметно.

— Вы знали моего мужа? — спросила Анна на ходу, со скучающим видом рассматривая египетские экспонаты музея по левую и правую стороны от себя.

— Что значит «знал»? — ответил Талес неопределенно. — Мы с ним вели переговоры.

Почему Гвидо никогда не упоминал имя Талес? Что-то с этой сделкой было не так. Первоначально Анна собиралась рассказать краснощекому всю правду и объяснить, что она не знает, где находится пергамент, за который предлагают целое состояние, но потом изменила свое решение, поскольку мужчина начал говорить и снова использовал личное местоимение «мы».

— Наверняка вы задаете себе вопрос, почему мы готовы выложить такое количество денег за кусок пергамента с несколькими древними текстами. Сумма говорит сама за себя. Вы наверняка понимаете, какую ценность представляет для нас этот предмет, и мы вовсе не собираемся скрывать свою заинтересованность. Также я не могу себе представить, чтобы кто-то другой предложил вам больше. Важно лишь, чтобы никто не узнал о пергаменте, а уж тем более о сделке. Поэтому для вашей же безопасности мы бы предпочли действовать абсолютно анонимно. Мы выплатим условленную сумму наличными и передадим вам ее из рук в руки, нет никакой необходимости регистрировать сделку в какой-либо документации. Надеюсь, мы понимаем друг друга?

Анна ничего не понимала. Единственное, в чем она была уверена, так это в том, что этот странный мужчина, шедший рядом с ней, был готов заплатить три четверти миллиона за предмет, который теоретически должен быть у Анны. Но она не имела об этом объекте ни малейшего представления и даже предполагала, что его уже похитили.

— Нет, — ответила Анна, даже не задумавшись, и при этом нисколько не покривила душой.

Ответ крайне разочаровал краснощекого.

— Я вас понимаю, — сказал он, явно смутившись, а затем, прощаясь с удивившей Анну поспешностью, вежливо кивнул головой и, уже повернувшись спиной, добавил: — Мы с вами свяжемся. До свидания!

***

Ей передали конверт с вещами, найденными при осмотре автомобиля. Среди них оказался давно потерянный ключ от почтового ящика и кредитная карточка, также давно утерянная; треснувшая перьевая ручка, которую Анна, насколько она могла припомнить, ни разу не видела у Гвидо, и кассета с фотопленкой. Фотоаппарата — а он всегда лежал в бардачке — там не оказалось. На вопрос Анны ответили, что фотоаппарат в автомобиле найден не был.

В столь безвыходной ситуации, когда налицо был далеко не один мотив, Анна, во-первых, все еще хотела узнать, с кем же отправлялся в свои так называемые деловые поездки ее покойный муж; во-вторых, ее крайне интересовало местонахождение пергамента, ведь три четверти миллиона пустяком никак не назовешь; и, в-третьих, Анна была готова приложить все усилия, чтобы пролить хоть какой-то свет на дело, в которое, сама того не желая, оказалась впутанной. Оказавшись в такой, можно сказать, метафизической ситуации, Анна решила выжать все из имевшихся зацепок. Отдавая пленку в проявку, она в глубине души надеялась, что увидит на фотографиях лицо тайной возлюбленной своего мужа. Сама того не сознавая, Анна искала подтверждение своим предположениям. Тогда хотя бы эта часть головоломки оказалась решенной и Анна имела бы полное право составить плохое мнение о Гвидо и обо всех мужчинах в целом, что, в свою очередь, давало ей моральное право отомстить мужской половине человечества.

Поэтому, получив проявленную пленку и фотографии, Анна фон Зейдлиц сначала была несколько разочарована, увидев вместо пикантных снимков изображения, скучнее которых вряд ли можно было придумать. Но уже в следующее мгновение она едва устояла на ногах, поняв, что за снимки держит в руках. На фотографиях была потрепанная рукопись — одно и то же на всех тридцати шести кадрах.

Пергамент! Анна зажала рот руками. При более внимательном рассмотрении можно было сделать вывод, что снимки сделаны в спешке, под открытым небом. При этом кто-то держал бесценный пергамент перед камерой. Вигулеус категорически отрицал свою причастность к таинственной фотосессии, но подтвердил, что собственными глазами видел оригинал в сейфе в магазине. Его это крайне удивило, поскольку там обычно хранились только ценные вещи, например украшения или другие предметы из золота. На вопрос, говорил ли Гвидо когда-либо о пергаменте, юноша ответил отрицательно и добавил, что о существовании данной рукописи узнал лишь из записи в книге, где регистрировались новые поступления. Кроме того, из записи следовало, что за пергамент Гвидо заплатил тысячу марок.

Действительно, в книге этот объект фигурировал как «коптский пергамент» и был оформлен по всем правилам. В графе «Происхождение» Анна нашла запись «Частное лицо». Вигулеус не мог точно сказать, когда он последний раз видел пергамент в сейфе. Предположительно в день смерти Гвидо фон Зейдлица. Извиняющимся тоном молодой человек добавил, что пергамент не показался ему настолько важным, чтобы проявлять к нему повышенный интерес. Но в сейфе его уже не было.

Когда Анна спросила Вигулеуса, знает ли тот, о чем шла речь в тексте пергамента, он с улыбкой ответил, что ценность этого предмета наверняка заключается не в его содержании, а в его древности. Впрочем, во многих местах пергамент поврежден настолько, что невозможно разобрать, как выглядят символы. Однако само появление пергамента на рынке предметов искусства позволяло сделать вывод: он не имел никакого исторического значения.

Так закончился этот разговор, как и все другие разговоры, которые Анна вела после смерти Гвидо. После него осталось чувство неудовлетворенности, а желание Анны самостоятельно расследовать все, что связано с тайной пергамента, стало еще сильнее. Сейчас у нее было множество копий разного качества, каждая размером с половину листа почтовой бумаги. А этот материал должен был дать любому хорошему специалисту достаточно информации, чтобы сделать определенные выводы. В душе Анны зародилось подозрение, для которого на самом деле пока не было никаких оснований, что смерть Гвидо каким-то образом связана с загадочным пергаментом.

***

Из-за смерти Раушенбаха она в очередной раз оказалась в малоприятной ситуации. Ее вызывали на допросы, во время которых было довольно трудно убедить полицию в том, что она не знала Раушенбаха и видела лишь раз незадолго до его загадочной смерти, а значит, не могла сообщить ничего о привычках и образе жизни доктора. Она не видела повода скрывать истинную причину, которая привела ее к Раушенбаху. Анна объяснила в полиции, что оставила доктору копию древнего пергамента и попросила его как эксперта составить заключение.

Как оказалось впоследствии, это признание было серьезной ошибкой. Во-первых, в квартире доктора Раушенбаха не обнаружили упомянутую Анной копию пергамента. Во-вторых, заявление о том, что оригинал пергамента, скорее всего, исчез в результате автокатастрофы, в которую попал муж Анны, казалось как минимум странным и маловероятным. Таким образом, хотя Анну фон Зейдлиц и не подозревали в совершении преступления, но полиция была почти уверена, что она играла во всей этой истории одну из главных ролей.

Хоть она и не видела связи между загадочной смертью Раушенбаха и пергаментом, полностью исключать такую возможность было бы глупо. Ведь в связи с исчезновением копии напрашивался именно такой вывод. Чем дольше Анна размышляла над всеми этими странными событиями, тем крепче становилась ее уверенность, что смерть Гвидо была далеко не случайной. Чтобы продвинуться дальше в расследовании тайны, нужно было понять, какое значение имел пергамент, узнать его историческую ценность и ценность как предмета искусства, а также получить представление о содержании рукописи.

Эти мысли заставили Анну вспомнить человека, о котором упоминал Раушенбах. Она и раньше слышала это имя, хоть лично они знакомы не были.

— Что же сказал Раушенбах? «В конце концов, профессор Гутманн считается хорошим специалистом!»

***

Обычно мы представляем себе профессора университета или института как внушающего почтение пожилого человека, полноватого и обязательно в темном костюме-тройке. Гутманн совершенно не соответствовал этому образу. Он был одет в джинсы и простую рубашку, что в сочетании с вьющимися волосами средней длины наводило на мысль, что это простой ассистент, который едва сводит концы с концами, а отнюдь не руководитель целого института. В центре комнаты, потолок которой был как минимум в два раза выше, чем в стандартных современных зданиях, стоял старый письменный стол, заваленный раскрытыми книгами, исписанными листами бумаги и целыми пачками рукописей, перевязанных ленточками, словно коробки с подарками.

Гутманн вытащил из-под стола деревянный табурет с потертой обивкой, предложил Анне присесть и спросил, что привело ее в его кабинет. Анна решила воспользоваться той же историей, которую рассказала Раушенбаху: ей предложили купить пергамент, поэтому она хотела бы узнать его приблизительную стоимость и содержание.

Профессор взял в руки копию и, прищурившись, начал пристально ее рассматривать. Буквально через секунду его лицо исказила гримаса, будто профессор почувствовал сильную боль. Он молчал.

Внезапно Гутманн вскочил со стула, словно только что сделал жуткое, испугавшее его самого открытие, вытащил из-под горы книг и манускриптов огромную лупу, рухнул на стул и начал стремительно водить лупой над текстом копии. Какое-то время он лишь недоуменно качал головой, как вдруг на его лице появилось довольное выражение и улыбка. Затем профессор удовлетворенно кивнул головой.

— Как этот пергамент попал к вам? — спросил Гутманн.

— Оригинал я никогда не видела, — ответила Анна и тут же добавила неуверенно: — Его мне только предложили купить.

— Я вас прекрасно понимаю, — сказал Гутманн, не отрывая взгляда от копии рукописи. — Я могу поинтересоваться, сколько запросили за этот манускрипт?

— Это я должна сделать предложение, — пожала плечами Анна.

— Должен сказать, — начал профессор размеренно, — что коптские пергаменты не могут стоить очень дорого, поскольку их существует слишком много. Цена подобной рукописи зависит не столько от ее возраста или состояния, в котором она дошла до нас, сколько от содержания самого текста. А данный текст кажется мне отнюдь не безынтересным. Взгляните сюда, — Гутманн взял лупу и показал Анне какое-то слово. — Здесь я прочитал имя «Бараббас».

— Бараббас?

— Я бы назвал его историческим фантомом. Он упоминается во многих коптских текстах, а также в иудейских. В библейских текстах о нем пишут как о бунтовщике. Это имя упоминается даже в свитках Мертвого моря, хотя более подробные данные, например об историческом значении данной личности, в них отсутствуют. Один из моих коллег, Марк Фоссиус, преподает в Калифорнийском университете города Сан-Диего. Большую часть своей жизни он посвятил разгадке тайны Бараббаса, за что многие считают его сумасшедшим.

***

Обычно мы представляем себе профессора университета или института как внушающего почтение пожилого человека, полноватого и обязательно в темном костюме-тройке. Гутманн совершенно не соответствовал этому образу. Он был одет в джинсы и простую рубашку, что в сочетании с вьющимися волосами средней длины наводило на мысль, что это простой ассистент, который едва сводит концы с концами, а отнюдь не руководитель целого института. В центре комнаты, потолок которой был как минимум в два раза выше, чем в стандартных современных зданиях, стоял старый письменный стол, заваленный раскрытыми книгами, исписанными листами бумаги и целыми пачками рукописей, перевязанных ленточками, словно коробки с подарками.

Гутманн вытащил из-под стола деревянный табурет с потертой обивкой, предложил Анне присесть и спросил, что привело ее в его кабинет. Анна решила воспользоваться той же историей, которую рассказала Раушенбаху: ей предложили купить пергамент, поэтому она хотела бы узнать его приблизительную стоимость и содержание.

Профессор взял в руки копию и, прищурившись, начал пристально ее рассматривать. Буквально через секунду его лицо исказила гримаса, будто профессор почувствовал сильную боль. Он молчал.

Внезапно Гутманн вскочил со стула, словно только что сделал жуткое, испугавшее его самого открытие, вытащил из-под горы книг и манускриптов огромную лупу, рухнул на стул и начал стремительно водить лупой над текстом копии. Какое-то время он лишь недоуменно качал головой, как вдруг на его лице появилось довольное выражение и улыбка. Затем профессор удовлетворенно кивнул головой.

— Как этот пергамент попал к вам? — спросил Гутманн.

— Оригинал я никогда не видела, — ответила Анна и тут же добавила неуверенно: — Его мне только предложили купить.

— Я вас прекрасно понимаю, — сказал Гутманн, не отрывая взгляда от копии рукописи. — Я могу поинтересоваться, сколько запросили за этот манускрипт?

— Это я должна сделать предложение, — пожала плечами Анна.

— Должен сказать, — начал профессор размеренно, — что коптские пергаменты не могут стоить очень дорого, поскольку их существует слишком много. Цена подобной рукописи зависит не столько от ее возраста или состояния, в котором она дошла до нас, сколько от содержания самого текста. А данный текст кажется мне отнюдь не безынтересным. Взгляните сюда, — Гутманн взял лупу и показал Анне какое-то слово. — Здесь я прочитал имя «Бараббас».

— Бараббас?

— Я бы назвал его историческим фантомом. Он упоминается во многих коптских текстах, а также в иудейских. В библейских текстах о нем пишут как о бунтовщике. Это имя упоминается даже в свитках Мертвого моря, хотя более подробные данные, например об историческом значении данной личности, в них отсутствуют. Один из моих коллег, Марк Фоссиус, преподает в Калифорнийском университете города Сан-Диего. Большую часть своей жизни он посвятил разгадке тайны Бараббаса, за что многие считают его сумасшедшим.

Анна в одно мгновение осознала значение сказанного.

— Профессор, я вас правильно понимаю? Существует некая историческая личность по имени Бараббас, которая имеет огромное значение. Имя это упоминается во многих рукописях, но до сих пор не удалось установить, кто это был и какой след в истории оставил этот фантом. Все верно?

— Да, все верно.

— И этот самый Бараббас упоминается в тексте пергамента, копию которого я вам только что показала?

Гутманн снова взял в руки лупу и, еще раз взглянув на текст, заметил:

— По крайней мере, мне так кажется.

— И много существует подобных исторических фантомов? — продолжала расспрашивать Анна.

— О да, — ответил профессор. — Не все из них были такими словоохотливыми, как Юлий Цезарь, о жизни которого мы осведомлены с его собственных слов. С другой стороны, многие рукописи были утеряны. Например, об Аристоксене, ученике Аристотеля, мы почти ничего не знаем, хотя это был один из умнейших людей, когда-либо живших на земле. Он написал четыреста пятьдесят три книги, ни одна из которых не сохранилась. О Бараббасе мы располагаем ничтожно малым количеством информации: его именем и обрывочными сведениями о его личности.

Во время беседы профессор Гутманн признался, что очень заинтересовался пергаментом, и, по мнению Анны, это обстоятельство послужило причиной, по которой ее собеседник не решался сделать предположение относительно предполагаемой цены объекта. Наконец Гутманн сообщил, что ему потребуется не меньше недели, чтобы дать более или менее точное заключение. Именно столько времени должно было уйти на ознакомление с содержанием рукописи. О гонораре за свои услуги он не обмолвился ни словом.

***

Вернер Гутманн жил в западной части города, в одном из тех отдаленных районов, где все дома построены по одному проекту, а цены на недвижимость доступны каждому. Дверь открыла женщина средних лет. Она была настроена не очень дружелюбно, поэтому Анна решила подробно объяснить причину, которая привела ее сюда, и сказать, что профессор — единственный человек, который может ей помочь. Анна еще не успела закончить свой рассказ, как женщина, наблюдавшая за ней из-за приоткрытой двери, прервала ее и сообщила, что очень жаль, но помочь она ничем не может, поскольку ее муж, профессор Гутманн, бесследно исчез два дня тому назад. Полиция уже начала поиски.

Анна испугалась. Казалось, над таинственным пергаментом тяготело проклятие, которое преследовало Анну, словно тень. Она поспешно распрощалась и, направляясь к машине, подумала в очередной раз, что окончательно сошла с ума. Но уже в следующее мгновение Анна поняла: она была в здравом уме, поскольку могла трезво и логически оценивать события, в результате которых оказалась впутанной в эту жуткую историю. Тем не менее ей казалось, что некая таинственная сила преследовала ее, словно спрут, щупальца которого могли настичь добычу где угодно.

***

Конечно же, Фоссиус прекрасно знал, почему его арестовали, и подозревал, куда его отвезут. Поэтому он и не задавал вопросов, а покорно шел к старому «Пежо» синего цвета, припаркованному рядом со стоянкой такси на набережной Броли. Двое мужчин усадили его на заднее сиденье машины, где Фоссиус застыл в довольно неудобной позе.

Полицейская префектура на Бульвар-дю-Пале, всего лишь в нескольких шагах от Нотр-Дам, снаружи имеет довольно приветливый вид, чем напоминает все здания города, занимаемые официальными учреждениями, при входе в которые все их обаяние тут же исчезает. Префектура, похожая снаружи на сказочный дворец и даже чем-то на Лувр, внутри оказалась настоящим лабиринтом Минотавра. Даже множество колонн, лестниц и балюстрад с орнаментами не могли изменить это впечатление.

Фоссиуса отвели в комнату на третьем этаже, где его уже ожидал комиссар Грусс, который начал допрос в соответствии со всеми формальностями и задал вопросы относительно имени, места и даты рождения, профессии, а также места жительства задержанного. Двое в кожаных куртках молча сидели на стульях у двери.

— Должен сообщить вам, месье, — начал Грусс с наигранной вежливостью, — что вы обвиняетесь в совершении преступления, а в связи с этим имеете право не отвечать на поставленные вопросы. Но, — тон комиссара резко изменился и стал угрожающим, — я бы вам этого не советовал, месье!

Грусс кивнул своему помощнику. Тот поднялся и открыл дверь. В кабинет вошел один из смотрителей Лувра, что можно было определить по серой униформе и фуражке. Мужчина назвал свое имя, после чего Грусс спросил его, сделав в сторону профессора движение рукой, узнает ли он задержанного.

Служитель музея кивнул и добавил, что этот человек подошел к картине Леонардо, достал стеклянный флакон и выплеснул содержимое на полотно. Но не на лицо изображенной женщины, а в область декольте. Прежде чем смотритель смог вмешаться и задержать преступника, тот исчез.

— Что он сделал с бесценной картиной!.. — воскликнул он в конце своей речи.

Служителя музея вывели из кабинета, и Грусс задал Фоссиусу вопрос:

— Что вы можете заявить по этому поводу?

— Все верно! — ответил профессор.

Комиссар и оба его помощника переглянулись.

— То есть вы признаете, что облили кислотой картину Леонардо да Винчи «Мадонна в розовом саду»?

— Да, — подтвердил Фоссиус.

Столь неожиданное признание озадачило комиссара настолько, что он беспокойно заерзал на стуле, словно сидел на горячем камне. Наконец он пришел в себя и заговорил заметно изменившимся голосом, в котором явно чувствовалась фальшивая любезность. Тоном, каким говорят с ребенком, комиссар спросил:

— Возможно, вы будете столь любезны, месье, и поведаете нам, что заставило вас так поступить? Я имею в виду, имелись ли у вас какие-то особые причины совершить это преступление?

— Конечно, причины у меня были! Или вы думаете, что я способен совершить подобное от скуки?

— Очень интересно! — Грусс привстал из-за массивного письменного стола, оперся на локоть и с иронической улыбкой сказал: — Профессор, мне не терпится услышать ваш рассказ!

При этом комиссар выделил слово «профессор», словно опасался услышать слишком научное объяснение, которое никто не смог бы понять.

— Я опасаюсь, — начал Фоссиус не торопясь, — что если расскажу всю правду, то вы посчитаете меня сумасшедшим…

— Я этого действительно опасаюсь, — прервал его Грусс. — Более того, я опасаюсь, что независимо от смысла вашего объяснение в любом случае буду считать вас сумасшедшим, месье.

— Именно это я и имел в виду, — чуть слышно пробормотал Фоссиус.

Возникла длинная пауза, в течение которой задававший вопросы и отвечавший на них молча смотрели друг на друга, думая каждый о своем. Груссу действительно не терпелось узнать, какой мотив был у этого сумасшедшего профессора, Фоссиус же боялся, что любое объяснение, данное им, не будет воспринято всерьез, в результате чего с ним будут обращаться как с ненормальным. Как он должен себя вести?

В надежде спровоцировать Фоссиуса и таким образом получить ответ Грусс заметил:

— Мне сказали, что непосредственно перед задержанием вы вели себя так, словно собирались прыгнуть с Эйфелевой башни. Это действительно так?

— Да, все верно, — ответил Фоссиус и уже в следующее мгновение пожалел об этом признании, поскольку осознал, в какое опасное положение сам себя поставил. Реакция не заставила себя ждать.

— Вы наблюдаетесь у врача? — поинтересовался Грусс холодно. — Я имею в виду, страдаете ли вы от депрессий? Вы можете без опасений рассказывать обо всем. В любом случае мы об этом узнаем.

Фоссиус торопливо ответил:

— Нет, ради бога! Не пытайтесь сделать из меня сумасшедшего! Я абсолютно нормален!

— Успокойтесь, успокойтесь, — Грусс поднял обе руки. — Не питайте ложных надежд. Если вас признают невменяемым, возможно, вы сможете избежать тюрьмы.

Слово повисло в помещении, словно облако холодного сигаретного дыма. Невменяемость. Фоссиус начал задыхаться. Ухмылка комиссара, бесцеремонная и презрительная, явно говорила, что он наслаждается реакцией профессора. Фоссиус никогда, даже в самом страшном сне, не мог себе представить, что его будут считать невменяемым и даже — а это было еще хуже — обращаться с ним как с сумасшедшим.

***

На следующий день в газете «Фигаро» появилось сообщение следующего содержания:

«Покушение на «Мадонну» Леонардо. Париж (АФП). Немецкий профессор в момент помрачения рассудка выплеснул на картину Леонардо «Мадонна в розовом саду» серную кислоту. Это происшествие, в результате которого полотно сильно пострадало, помогло, однако, сделать удивительно открытие: изначально художник изобразил Мадонну с ожерельем из восьми различных драгоценных камней, но по неизвестным причинам впоследствии украшение было скрыто под слоем краски. Среди реставраторов Лувра разгорелся ожесточенный спор относительно того, в каком виде должна быть восстановлена картина — в начальном (с ожерельем) либо в более позднем (в этом случае украшение должно быть вновь скрыто). Преступник, который предпринял попытку самоубийства, доставлен в психиатрическую больницу Сен-Винсент-де-Поль».

***

— Я рассказала тебе далеко не все, — заметила Анна, когда они съехали с автобана на Порт-де-Баньоле и свернули на улицу Бель-Гранд.

— Не все?

— Я хочу разыскать здесь, в Париже, немецкого профессора, который, возможно, является единственным человеком, способным разобраться в происходящем.

— Как его зовут?

— Марк Фоссиус.

— Никогда не слышал.

— Плохо то, что его посадили в сумасшедший дом. Ты должен будешь помочь мне разыскать его.

— Найти немецкого профессора в парижском сумасшедшем доме?

— Я знаю, о чем ты сейчас думаешь, — призналась Анна, — но встреча с этим человеком имеет для меня огромное значение. В настоящий момент он моя единственная надежда.

***

Они разработали подробный план встречи с профессором на следующий день, целью которого было как можно быстрее заставить его говорить. Клейбер утверждал, что ключевым моментом следовало считать покушение на картину, поскольку именно из-за него профессор попал в психиатрическую лечебницу. Этот поступок имел огромнейшее значение для Фоссиуса, а значит, нужно было показать ему результат этого поступка, чтобы увидеть, какой будет реакция. Возможно, шок заставит его говорить.

В агентстве AFP Адриан Клейбер достал цветную фотографию поврежденной картины Леонардо, и на следующий день они с Анной вновь отправились в Сен-Винсент-де-Поль.

Фоссиуса словно подменили. Он называл Анну «дорогая племянница», а Клейбера — «любимый племянник» и играл предложенную ему роль просто безупречно. Профессор объяснил, что сегодня ему не делали инъекций, поэтому он мыслит совершенно ясно и хотел бы задать своим посетителям несколько вопросов.

Анна фон Зейдлиц рассчитывала на такой поворот событий и подготовила для профессора историю, которую и рассказала без единой запинки.

— Я знаю, — сказала она, закончив, — что все сказанное звучит довольно неправдоподобно, но клянусь: события разворачивались именно так.

Казалось, рассказ Анны ни в коей мере не удивил и не взволновал профессора. Он сказал лишь: «Интересно!» А через некоторое время повторил то же самое.

Во время общения с профессором Анна и Адриан пришли к выводу, что в том состоянии, в котором он предстал перед ними сегодня, Фоссиус был совершенно нормален. К сожалению, подобный вывод вовсе ничего не значил, поскольку типичным признаком шизофрении является постоянная смена состояний — фазы помрачения рассудка и фазы, когда человек мог мыслить ясно.

Как бы невзначай Клейбер спросил профессора, довелось ли тому видеть последствия своего поступка.

Профессор взглянул на него расширенными от волнения глазами.

Клейбер достал фотографию из конверта и положил перед Фоссиусом на стол. Профессор пристально смотрел на пятно, образовавшееся в области декольте Мадонны, где без особых усилий можно было рассмотреть ожерелье из драгоценных камней.

— О Господи! — пробормотал профессор, заикаясь. — Я знал, я всегда знал об этом. Вот оно — доказательство того, что послание Леонардо не выдумка!

— Я вас не понимаю, профессор, — заметила Анна, а Клейбер добавил:

— Не могли бы вы объяснить, что имеете в виду, когда упоминаете послание Леонардо?

Фоссиус кивнул.

— Думаю, что в любом случае вы являетесь единственными людьми в Париже, которые поверят моим словам.

Он пододвинул свой стул ближе к посетителям. Клейбер постучал пальцем по фотографии:

— Между экспертами разгорелась жаркая дискуссия относительно дальнейшей судьбы картины и вида, в котором ее следует восстановить: с ожерельем или без него.

— Разве это эксперты? — фыркнул профессор. — Вы когда-нибудь видели Мадонну в ожерелье из драгоценных камней?

— Не думаю, — ответил Клейбер, Анна тоже отрицательно покачала головой. Они не могли понять, куда клонит Фоссиус.

— Но, по всей видимости, ожерелье нарисовал Леонардо да Винчи, — сказала Анна. — Или вы считаете, что это подделка более позднего происхождения либо дело рук одного из его учеников?

— Как раз наоборот, дорогая племянница, — ответил профессор. — Леонардо нарисовал ожерелье именно для того, чтобы в дальнейшем, когда оно будет полностью готово, скрыть его под следующим слоем краски.

Фоссиус говорил, а Клейбер внимательно наблюдал за ним. Он не мог понять, как следовало относиться к словам профессора. Казалось, тот говорит о вещах, не имеющих с реальностью ничего общего, и Клейбер решил, что, возможно, вывод о нормальности профессора был слишком поспешным. Но уже в следующее мгновение все внимание журналиста было поглощено рассказом Фоссиуса.

— Мир полон загадок. Значение некоторых из них настолько велико, что выходит за пределы понимания большинства людей. Возможно, так лучше для них самих, поскольку многие, пойми они значение этих тайн, потеряли бы рассудок. Так уж повелось с незапамятных времен: носителями подобных тайн человечества становились самые мудрые его представители, передававшие друг другу их смысл и требование молчать до тех пор, пока не настанет время открыть эти тайны остальным людям.

Анна нетерпеливо заерзала на стуле. Ей не терпелось спросить: «Что общего, ради всего святого, должно иметь ожерелье на картине с тайнами человечества?» Но Фоссиус так и не дал ей возможности задать этот вопрос.

— Уже пять столетий, — продолжал профессор, — люди пытаются понять, что имел в виду Вильям Шекспир, утверждая: между небом и землей существует еще множество вещей, которые миру даже и не снились. Шекспир был одним из носителей тайны, как и Данте, и Леонардо да Винчи. Каждый из них оставил тайный намек, зашифрованное послание. Шекспир и Данте воспользовались силой слова, Леонардо же, что вполне понятно, прибегнул к живописи. Однако в его письменных трудах тоже можно найти скрытые свидетельства того, что он обладал тайным знанием. Напрямую же никто из них не упоминал о тайне, хранителями которой они являлись.

— Я прекрасно понимаю вашу мысль, — сказал Клейбер. — Своим покушением на картину вы хотели доказать, что ваша теория может быть доказана.

— И мне это удалось, — ответил Фоссиус, хлопнув ладонью по фотографии на столе. — Вот доказательство!

— Ожерелье? — спросила Анна.

— Ожерелье, — подтвердил профессор и с опаской взглянул на санитара, который с отсутствующим видом сидел у двери. Время свидания давно закончилось, и Анна боялась, что дежурный врач мог войти в любую секунду и прервать разговор с профессором. Поэтому она торопливо заговорила, даже не пытаясь скрыть своего нетерпения:

— Профессор, объясните же нам связь между ожерельем, которое Леонардо скрыл от глаз непосвященных, и коптским пергаментом!

Фоссиус кивнул. По всему было видно, что он наслаждался вниманием, которое, видимо, расценивал как достойную компенсацию за все перенесенные им страдания. И чем больше Анна настаивала, тем меньше желания отвечать на вопросы проявлял профессор.

— Известно, — сказал он наконец, — что оба — человек, написавший текст на пергаменте, и Леонардо — являлись хранителями одной тайны, поскольку они использовали то же самое ключевое слово.

Анна и Адриан в растерянности смотрели друг на друга. Разговаривать с Фоссиусом было нелегко, он подвергал их терпение серьезному испытанию. У Клейбера же закрались сомнения относительно того, что к профессору применимы общие нормы: Фоссиус был либо одержимым своей наукой ученым (в этом случае следовало прислушаться к его мнению), либо достойным сожаления психопатом.

 

Фоссиус взял фотографию в руки осторожно, словно это был ценнейший трофей. Пальцами правой руки он провел по тому месту, где виднелось ожерелье, состоявшее из восьми различных драгоценных камней огранки кабошон в золотой оправе.

 

— Восемь камней, — констатировал профессор. — На первый взгляд, всего лишь украшение, не более. Но в то же время это особые камни, каждый из которых имеет собственное, совершенно определенное значение. Начнем слева: первый — желто-белый камень — берилл, камень со своей историей. Он считается камнем людей, рожденных в октябре. В средние века его измельчали, а раствор, полученный с использованием порошка, использовали для лечения болезней глаз. Позднее заметили, что при соответствующей огранке этот камень увеличивает находящиеся за ним предметы. Именно от названия этого камня возникло слово Brille. Второй камень бледно-голубого цвета, это аквамарин, камень, являющийся, можно сказать, родственником берилла, цвет которого может варьироваться от синего до цвета морской волны. Третий камень, темно-красный, известен всем. Это рубин. Ему также приписывали целебные свойства и использовали как символ власти на регалиях кайзера или империи. Четвертый камень фиолетовый — аметист, камень родившихся в феврале. Ему приписывали много свойств и считали амулетом против ядов и опьянения. В то же время он является символом Святой Троицы, поскольку играет тремя цветами: пурпурным, синим и фиолетовым. По преданию, он был одним из тех камней, которые украшали нагрудник первосвященника и фундамент стены священного города Иерусалима. Два следующих камня — пятый и шестой — несмотря на то что они разного цвета, также являются бериллами. Седьмой — черный агат — на самом деле полудрагоценный камень, но в античные времена и в средневековье порошок из него считали афродизиаком. По неизвестным причинам этот камень стал излюбленным украшением для церковной утвари. Остается последний камень — смарагд, или же изумруд, который был в особом почете во времена Леонардо да Винчи. Его считали символом евангелиста Иоанна, а также воплощением непорочности и чистоты. В средневековье ему приписывали сильные целебные свойства. Восемь камней в одном ожерелье, расположенных, казалось бы, в случайном порядке. Но это далеко не так! Украшение было изображено Леонардо с определенной целью. Впрочем, все, что происходит в нашей жизни, не случайно. Составьте слово из начальных букв названий камней в порядке слева направо, в том порядке, в котором я вам о них рассказал. При этом не играет роли, какой язык является для вас родным — немецкий или итальянский, на котором говорил Леонардо, — вы получите слово, которое, я в этом абсолютно уверен, поразит вас.

Анна сжала обе ладони в кулаки и словно зачарованная смотрела на фотографию.

— Б-А-Р-А-Б-Б-А-С. О Господи! — пробормотала она. — Что же это значит?

Фоссиус молчал. Адриан тоже не сказал ни слова. Глядя на фотографию, он в очередной раз проверял последовательность букв. Профессор был прав: БАРАББАС.

Но прежде чем посетители смогли понять все значение этого открытия и успели задать хотя бы один вопрос, в комнату для свиданий вошел дежурный врач и, громко хлопнув в ладоши, дал понять, что встреча закончена. Фоссиус встал со стула, кивнул Анне, затем Клейберу и вышел в коридор, сопровождаемый санитаром.

 Купить книгу Филиппа Вандерберга - Пятое Евангелие