Закрити
Відновіть членство в Клубі!
Ми дуже раді, що Ви вирішили повернутися до нашої клубної сім'ї!
Щоб відновити своє членство в Клубі — скористайтеся формою авторизації: введіть номер своєї клубної картки та прізвище.
Важливо! З відновленням членства у Клубі Ви відновлюєте і всі свої клубні привілеї.
Авторизація для членів Клубу:
№ карти:
Прізвище:
Дізнатися номер своєї клубної картки Ви
можете, зателефонувавши в інформаційну службу
Клубу або отримавши допомогу он-лайн..
Інформаційна служба :
(067) 332-93-93
(050) 113-93-93
(093) 170-03-93
(057) 783-88-88
Якщо Ви ще не були зареєстровані в Книжковому Клубі, але хочете приєднатися до клубної родини — перейдіть за
цим посиланням!
Вступай до Клубу! Купуй книжки вигідно. Використовуй БОНУСИ »
УКР | РУС

Наталя Нікішина — «Женское счастье»

О Наташе — с улыбкой и без…

…Признаюсь: мы много раз писали друг о друге — в тех изданиях, в которые нас заносила судьба. Скептики сказали бы — «пиарили» и с усмешкой добавили бы цитату из Крылова: «Кукушка хвалит петуха за то, что хвалит он кукушку». Но, ничуть не смутившись, я бы ответила: да, господа, именно так! С одним отличием: в этой похвале нет ни лести, ни лжи. Зато много-много лет совместной работы, по большому счету — кусок жизни. И он мне дорог. Как дорого все то, что пишет Наташа Никишина — на острие нерва, на границе смеха и печали, с неповторимой интонацией и неподдельной искренностью. В общем-то, так, как живет…
А все началось с известного и любимого многими журнала «Натали». В нем я прочитала рассказы, подписанные «Наталья Никишина». Первое впечатление: этот автор —
украшение журнала. На ней держится его душевность, искренность и… разумность. Когда же коллеги сообщили, что «завтра ОНА придет в редакцию!» (надо сказать, что в то время я была в журнале новичком), мне стало слегка не по себе. Придет САМА Никишина! Ох и штучка, наверное, — подумалось тогда…
Оказалось все просто: мы проговорили несколько часов, а вечером продолжили — в телефонном режиме, будто знали друг друга много лет.
О литературе, о поэзии, о жизни…
В редакции мы проглатывали ее рассказы, как вкусные пирожки, и требовали: еще! Вскоре вышел ее первый сборник рассказов — его давно уже нет на полках книжных магазинов. Расхватали в первые же месяцы.
А потом последовали годы молчания. Точнее — работы, работы, работы. Такой же повседневной, как и у всех ее героинь — женщин с непростой судьбой. Когда некогда поднять головы, осмотреться, бросить все и… наконец-то заняться любимым делом. А именно — писать стихи и рассказы!
Я давно хотела, чтобы у Наташи вышла книжка. Наверное, этим «давила ей на нервы», мол, есть издательства, нужно только подсуетиться, навести контакты, сходить, позвонить, собрать рукопись и т. д. И она честно обещала, что подсуетится, сходит, соберет…
Но я-то знала: не любит Никишина суетиться. А рукопись из нее можно вытащить разве что клещами.
Поэтому теперь я искренне радуюсь — наконец-то! И благодарю тех, кто «подсуетился» вместо нее. Для всех нас. Ее давних поклонниц, ждущих нового появления Наташи Никишиной на литературном небосклоне, и будущих читательниц.
Им (уж поверьте!) от 13 до 90 лет. Потому что Наталья Никишина умеет проживать их жизни, как свою. И для каждой героини найти свою неповторимую интонацию. А читателям подарить свою мудрость. Мудрость женщины, которая умеет любить, жить «на полную катушку», дружить, помогать и мужественно преодолевать невзгоды…
И напоследок — история, без комментариев. Да простит меня Никишина, ибо не любит она подобной сентиментальности…
…Однажды в редакцию пришло письмо, адресованное Наташе. Из него выпала… золотая цепочка. Почерк — мужской. Мы даже начали подсмеиваться: мол, объявился у нашей Никишиной поклонник! Начали читать. И смех прекратился. Мужчина писал, что это подарок любимой писательнице от его мамы. Мама купила его для Наташи, потому что много лет именно ее рассказы давали ей силы жить. Теперь мамы не стало. Она не успела подарить цепочку. Сын это выполнил сам, как завет — от ее имени…
А теперь — читайте…

С уважением — Ирэн Роздобудько

***

Ночью на старой железной кровати с прогнувшейся сеткой Женька и Сергей любили друг друга. Темнота была кромешная, не городская. Только чуть виднелась в окне ветка старой груши, которая стучала в окно и пугала Женьку… А поутру, уже в рассветных лучах, когда они глядели друг на друга бессмысленно- счастливыми, какие бывают лишь после любовной близости, глазами, Женька вдруг затосковала так резко и больно, что сама испугалась. «Скоро он уйдет от меня», —  решила она твердо. И сказала непослушным от недавней страсти голосом:
— Когда ты от меня уйдешь, сделай это не больно… —  И засмеялась, добавив почти шутливо: — Убей меня нежно…
— Что за бред? Это у тебя утреннее помрачение, что ли? — поинтересовался Сережа.
— Это я в книжке прочитала, кажется, так песня какая-то называется… Но я ее не слышала.
Он посмотрел на нее почти жестко и сказал:
— Женька, заруби на своем красивом носу, что я не уйду от тебя. И тебе уйти не позволю.
После завтрака при свете солнца Аида решила, что рубахи слишком залежалые и желтоватый цвет будет заметен. Их постирали и развесили на веревках во дворе.
— А пока пойдем в баню! — заявила Аида.
Они нагрели воду и отправились в тесную баньку… На пол набросали травы, с чердака вытащили огромный старый таз из жести, позолотевший от времени… Аида поставила в него Женьку прямо в рубахе и ливанула на нее ведро воды. Рубаха облепила тело.
— Думай про первую брачную ночь! — приказала она Женьке.
Женька замерзла, покрылась пупырышками… Думать про свою первую ночь ей не хотелось. В ее первой ночи не было ничего интересного. Она, начитавшись дешевых романов, ожидала каких-то восторгов, но вместо оных ощутила только возню на своем теле и боль… Все было глупо и пошло. Ее первый был груб и агрессивен, возможно потому, что не знал, как себя вести… В конце концов, он был всего лишь первокурсник. Но Женька после этого аж на два года забыла думать про любовные утехи…
Аида вдруг разозлилась и начала орать:
— Где лицо?! Я тебя спрашиваю, где глаза?
Женька хотела сказать, где у нее глаза, и даже нецензурно сказать. Но многолетняя привычка работать, раз уж собрались именно работать, заставила ее собраться. Черт, про что думать-то? Ни про кого из своих бывших вспоминать не хотелось. Выражение ее лица явно Аиду не устроит.
И вдруг она вспомнила, как они с Сережей впервые приехали в этот дом. Стояла ранняя весна: грязь, последний снег. Но на «Ниве» они проскочили. Растопили печь и пошли в лес. Там она остановилась возле березы. Сок стекал по коре. И Женька припала к открытой ранке на стволе прямо губами. А когда повернулась, облизывая кисловатый сок, увидела Сережины глаза. И тогда они обнялись и легли на сухой пригорок. Прямо рядом со своим лицом Женя увидела крохотные пушистые цветки сон-травы… И все в ней стало нежно, пушисто и фиолетово, как эти жалкие цветочки… И это открылось ему навстречу, и сомкнулось вокруг него…
— Ага! Есть! — победно заорала Аида. — Еще, вот, вот! —  Она продолжала бегать вокруг Женьки и щелкать затвором.
Потом они вымылись теплой водой уже по-настоящему и посидели, пока Женька расчесывала свои длинные волосы, а Аида, снова не выдержав, опять поснимала ее в мокрой завесе русых прядей…
Ели возле дома, под орехом. Позвали бабу Ганну, но она застеснялась… Принесла козьего молока и пяток яиц, но за стол не села…
— Что вам, молодым, красивым на старуху смотреть… Вы ешьте, деточки, ешьте…
Женька собрала ей гостинец из городской колбасы и конфет и сунула в опустевшую банку из-под молока. Молоко моментально выдул Мишель, после чего опять начал трепаться безостановочно, как одержимый…
— Обрядность сельской народной жизни держала человека в некоем духовном пространстве. Дарила быту особый, внеутилитарный смысл. Действие превращалось в действо…
Говорил он умно, но, как всегда, раздражал Женьку. Почему- то ее все сейчас раздражали: и Аида со своей непрерывно работающей камерой, и Сергей, заботливо кутавший ее в какой- то платок, и даже безобиднейшая баба Ганна, радостно живописующая красоты сельских свадеб, благо нашлись слушатели… И Женя ушла подальше ото всех, за соседний двор, на пустой лужок, где паслись две козы, и села там на траву…
Тишина упала на нее… Ах, какая благословенная тишина! Она глядела в небо, словно опять стала ребенком, словно могла быть беспричинно счастлива… Следила за облаками, придумывала про каждое историю… Откуда-то из-за тысячи лет кричал кто-то, звал ее по имени: «Женя! Женя!» «Женя — это я, — подумала она. — Как странно».
Женя относилась к своему имени с двойственным чувством: с одной стороны, оно ей нравилось, потому что было довольно редким и придавало ей оттенок веселого мальчишества. С другой стороны, оно постоянно напоминало об отце. Его звали Евгений, и когда-то, тысячу лет тому назад, в их семье было двое Женек: Женя Большой и Женька Маленькая. Мама звала: «Женя!», и они оба откликались в один голос: «Что?» И их это смешило, и они от хохота падали на пол. У нее было счастливое детство. Много игрушек. Мама, которая всегда была дома, и отец, приходивший с работы и игравший с ней в солдатиков, потому что Женька любила мальчишеские игры. Она вечно носилась в старых джинсах.
Мама расстраивалась и пыталась наряжать ее как куклу, в платья с оборками, и завязывать ее пепельные кудри бантами… Но Женька орала и упрямо залезала в привычные спортивные штаны. Папа говорил маме: «Оставь ее, Вера, придет время, и она будет носить платья…» Папа всегда заступался за нее и позволял ходить на голове. Мама сердилась: «Женька, ты совсем ее разбаловал! Она же неуправляема!» А отец только смеялся: «Прекрасно, зачем нужно, чтобы ею кто-то управлял? Пусть сама управляет». Отец управлял людьми. Ему все удавалось. Красивый, веселый, он нравился женщинам. Неработающая мама полагалась на него, как на каменную стену. Но стена рухнула, и мама с тринадцатилетней Женькой оказалась на холодном и неуютном жизненном пространстве. Отец ушел из семьи к резкой, властной и эффектной женщине. И теперь не он управлял, а им управляли — жестко и умело. Карьера его складывалась отлично, и даже грянувшие через несколько лет значительные перемены в жизни страны не повлияли на нее. Папа стал большим человеком. Женьку тогда особенно потрясло не то, что он ушел от мамы. Ее просто подкосил тот факт, что отец практически вычеркнул ее, Женьку, из свой жизни. Алименты исправно приходили по почте, но отец никогда не пытался увидеть дочь. Сначала она представляла себе, как он мучается без нее, как будет просить прощения. А потом поняла, что он ее забыл. Она звонила ему на работу. Но папа отвечал холодно и смущенно. Впрочем, однажды, когда Женя училась в десятом классе, они встретились. Он ждал ее возле школы. И не узнал ее: девочки так меняются за несколько лет. А она сразу увидела родное лицо. Но уже через секунду, когда его глаза расширились, узнавая, она залилась горькими, страшными слезами и кинулась прочь от него. Бежала, толкая прохожих, и затыкала уши на бегу, чтобы не слышать его голос, звавший ее: «Женя! Женя!» И сейчас, как тогда, Женька заплакала безысходно, потому что все эти годы она тосковала об отце… Наплакавшись, трезво и неожиданно для себя решила с отцом повидаться… И еще поняла, что мужской голос, окликающий ее по имени, принадлежит Сереже, который уже с полчаса надрывается… И надо идти.
Аида допотопным утюгом собственноручно прогладила рубахи и юбки. И никак не могла от него оторваться, лелея мысль о том, что увезет это чугунное чудо домой. Мишель, которому утюг предстояло перетаскивать, отговаривал ее.
Оказалось, что его субтильные тонкие пальцы обладают фантастическим умением. Из веток шиповника, колосков, Женькиного шарфа, каких-то черных ягод и пеньковых веревок он накрутил несколько странных головных уборов: то ли венков, то ли венцов. Отовсюду из них торчали эти колоски и ягоды, свисали стебли… Но Женька в них выглядела невероятно. Собрались бабки. Чинно расселись на лавке.
Аида дала им режиссерскую установку. Потребовала от Женьки полного переживания момента.
— Ты слушай песни и вникай. Ну, это ты — невеста. Это тебя выдают замуж!
Женьку одели, подпоясали, стали причесывать. Бабки запели. Голоса их оказались неожиданно низкими и мощными. Все слушали песню. Аида забыла щелкать. Мишель заткнулся.
Бабки допели. И Варка Маленькая, женщина лет семидесяти пяти, сказала:
— Нет, раньше мы лучше пели. Теперь не то. Дишканты вже все вмерлы…
Запели снова. Женька ясно представила себя невестой. Почувствовала все волнение, и весь жар, и весь трепет той невинной и молодой души, которая была в ней некогда. Но почему была? Она и теперь поет в ней вместе с рыдающими голосами старух. Она верит, да, верит в счастье, которое вот-вот сбудется… И на секунду ей показалось, что это не старенькие Варка, Палашка, Ганна, Мария и другая Варка поют рядом с ней. А те старухи, что ведают нитями судьбы, забытые, но грозные… И что они будут добры к ней, и ее нить, ее золотая нить, которую старухи вытягивают голосами и всем нутром, не оборвется, но будет долгой и прочной…
Ели и пили потом, прямо во дворе под орехом. И бабки, выпив рюмку-другую, завели такие срамные частушки, что каким-нибудь звездам рэпа было до них далеко. Аида половину слов не понимала и просила Женьку переводить. Сергей с Мишелем хохотали над неполным переводом и требовали не выбрасывать слов из народной сокровищницы…
Снова завели разговор про старину. У бабок старина была своя, советская. Каждая рассказывала, какая она была передовичка и лучшая доярка, какие грамоты получала. Аида пыталась вывести их на старину настоящую, но бабушки сворачивали на колхозный строй и недобрые деяния нынешнего головы. Аида поинтересовалась, куда везли невесту с женихом после этого одевания.
— А в сельраду и везли. Куда ж еще? — сообщила Ганна.
Палашка перебила:
— Ну, если еще в старину, то венчаться. Мама моя так венчалась у церкви.
Заговорили про церковь, где служили по большим праздникам и где старушки пели в хоре. И, естественно, Аида немедленно засобиралась в церковь.
— Будет чистый Параджанов. Церковь, Женька в народном костюме. Свечи. Это просто блеск.
Старухи заспорили, откроет ли Иван церковь для сомнительного дела. Решили, что за десятку откроет. К тому же ничего антирелигиозного производить там не предполагалось. Старух Сергей торжественно повез на машине, а остальные отправились пешком. Вдоль села, потом полем. И вновь завязался разговор на свадебную тему. Начала его сама Женька:
— Нет, ну как это они выходили за кого-то, даже не выбирая? Это ведь ужасно!
Мишель оживился, почуяв близкую дискуссию.
— А вот, Эжени, кого Бог пошлет и родители… Это вы теперь переборчивы, а тогда вас и не спрашивали!
Казалось, его радовало, что женщины, хоть и очень давно, были так бесправны. Женька возмутилась этой его радости:
— Это свинство! Жить потом всю жизнь без любви!
Аида задумчиво бормотала на ходу:
— Ну почему без любви? Они их вынуждены были полюбить. Вот представь себе, что, кроме этого мужчины, никакого другого нет и быть не может. Только этот единственный.
Вот она и начинала любить его. Это так естественно — полюбить единственного…
Церковь открылась на выходе из перелеска, над прудом. Высокая, большая, но легкая. Сергей, общавшийся пару раз с батюшкой, рассказал, что построил ее местный помещик взамен сгоревшей деревянной, прямо перед революцией. И что является она точной копией древнего известного храма, кажется, Новгородского… Темно-вишневый кирпич постройки перебивали прослойки побелевшего от времени раствора. Купола были покрашены зеленой краской, но почему-то все равно казались золотыми. Постояли странной группкой в пустом дворе, пока строгий Иван проверил Аидины документы. Деловито засунул в карман двадцатку и открыл двери в церковь. Мария прошипела Аиде:
— Дуже богато ему дала. Десятки досыть.
Внутри храм был пустынный, белый. Только часть придела занимал бедный иконостас.
— Вот собрали у кого что осталось… А какие тут картины были… — вспомнил кто-то из старушек.
Аида накупила у Ивана несметное количество свечек, и бабушки расставили их перед иконами и аналоем. Свет внутри церкви позолотел и смягчился. «Молитвы венчальные петь не будем, — решили бабки. — “Богородицу” споем. “Богородицу” всегда можно. Тут греха не будет».
Они запели «Богородице, Дево, Радуйся» на неизвестный Жене распев… Сергею и ей дали в руки по свечке. Поставили пред алтарем.
— Вот просто так постойте. И представьте себе, что это ваше венчание, — потребовала Аида.
На Сереже была вышиванка. Женя никогда не видела его в вышиванке. Ужасно он хорош был в ней. Удивительно. И на лице такое волнение, как будто и впрямь они сейчас венчались.
— Так и гляди на него. Гляди! — перебивая хор, требовала Аида.
И Женя глядела во все глаза, так что навернулись слезы. И думала о том, как это странно — знать, что какой-то человек — единственный во всем мире. Вот Сергей. Если бы жили они во времена своих прадедов, то стояла бы она с ним перед алтарем взаправду, и вот эти глаза, брови, волосы и его светлое лицо были бы для нее единственными. Единственно возможными. И никакой другой человек не мог бы уже войти в ее жизнь, и никаких вариантов не было бы в ее голове, а только он. Навсегда, до самой смерти и после нее. И в ту же секунду она поняла, что больше нет никакой игры и никакого детского понарошку. А есть только он — ее Сережа. Единственный. И уже не могла отвести глаза от его лица. И через несколько минут не поняла, чего это ее тормошит Аида и чего ждут бабушки и старик Иван. Они одновременно с Сережей глянули на всех откуда-то из дальних далей и вышли во двор, на солнечный сентябрьский свет, словно и впрямь обвенчались, медленно и торжественно.
Настоящее венчание было здесь же через месяц. Леса полыхали всеми оттенками желтого и багрового. Но погода стояла теплая. А в полдень солнце было почти жарким. Батюшка, довольный таким количеством народа в малолюдном обычно приходе, служил пышно. Разрешил надеть на головы новобрачным венцы. Бабушки пели потрясающе, и пара знакомых операторов снимала все действо на пленку. Женька волновалась. Сначала о том, что длинное кружевное платье, которое привезла успевшая смотаться в Италию Аида, зацепится за что-нибудь… Потом боялась, что перепутает что-то в обряде и выйдет посмешище. А когда вышли из церкви, заволновалась, что пойдет дождь — издали ползла синяя туча. Столы накрыли во дворе, поэтому дождь был бы некстати. А дождь все же пошел, но недолгий.
Не осенний, а словно бы летний. Когда он закончился, сняли со столов клеенку и сели. И хотя мысль о том, чтобы повенчаться в далеком селе сначала казалась ненормальной, вышло все славно и красиво. От музыки, смеха, молодых лиц ожили двор и дом… Топилась печь, дымком пахло. Кто-то уже танцевал посреди двора, кто-то пел со старухами… Далеко друг от друга сидели Женины мама и папа. Но все же они были здесь и улыбались ей. А потом она увидела далеко над лесом радугу. И все ее увидели. Баба Ганна сказала:
— Це на щастя. Молодята, це вам на щастя.
А Женька посмотрела на отца и вспомнила такую же радугу в своем детстве. Как стояли они втроем под деревом и как отец сказал ей: «Женя, запомни, это — радуга». Она глянула на маму и поняла, что мама все помнит, но улыбается она светло и нежно… Женька прижалась к Сережиному плечу.
Плечо было родное, надежное. А вокруг веселилась ее свадьба и горели на старых деревьях последние золотые яблоки.