Закрити
Відновіть членство в Клубі!
Ми дуже раді, що Ви вирішили повернутися до нашої клубної сім'ї!
Щоб відновити своє членство в Клубі — скористайтеся формою авторизації: введіть номер своєї клубної картки та прізвище.
Важливо! З відновленням членства у Клубі Ви відновлюєте і всі свої клубні привілеї.
Авторизація для членів Клубу:
№ карти:
Прізвище:
Дізнатися номер своєї клубної картки Ви
можете, зателефонувавши в інформаційну службу
Клубу або отримавши допомогу он-лайн..
Інформаційна служба :
(067) 332-93-93
(050) 113-93-93
(093) 170-03-93
(057) 783-88-88
Якщо Ви ще не були зареєстровані в Книжковому Клубі, але хочете приєднатися до клубної родини — перейдіть за
цим посиланням!
Вступай до Клубу! Купуй книжки вигідно. Використовуй БОНУСИ »
УКР | РУС

Ірина Немировська - Бал. Жар крови

I
Войдя в классную комнату, госпожа Кампф резко захлопнула за собой дверь. Поток воздуха привел в движение подвески хрустальной люстры, которые ответили чистым и легким звоном колокольчиков. Однако Антуанетта, ссутулившаяся за партой так, что ее локоны падали на книгу, продолжала читать. Сначала мать молча наблюдала за ней, затем уселась напротив, скрестив руки на груди.
— Ты что, и пошевелиться не в состоянии, когда видишь мать перед собой, дочь моя?! — закричала она. — А?! Ты что, к стулу присохла?! Превосходные манеры, нечего сказать!.. А где мисс Бетти?
В соседней комнате под аккомпанемент швейной машинки бодрый голосок неумело наповал
песенку: «What shall I do, what shall I do when you’ll be gone away…»
1
— Мисс, — позвала госпожа Кампф, — идите сюда.
— Слушаю, госпожа Кампф.
Миниатюрная гувернантка с румяными щечками, растерянными добрыми глазами и золотистой косой, уложенной вокруг круглой головки, проскользнула в приотворенную дверь.
— Я вас наняла, — сурово заговорила госпожа Кампф, — чтобы вы присматривали за моей дочерью и занимались ее воспитанием, не так ли? А не для того, чтобы вы шили себе платья… Разве Антуанетта не знает, что следует вставать, когда в комнату входит ее мать?
— Ах, Антуанетта, how can you? — пролепетала удрученная мисс.
Антуанетта уже стояла, неловко покачиваясь на одной ноге. Это была долговязая четырнадцатилетняя девочка с неразвитой грудью и бледным лицом, до такой степени плоским, что взрослым оно казалось просто круглым и бледным пятном, лишенным каких-либо особых черт, с опущенными веками, кругами под глазами и поджатыми губками. Четырнадцать лет, когда грудь уже начинает распирать узкое школьное платьице, оскорбляя и стесняя слабое детское тело… огромные ступни и длинные руки с красными кистями, с испачканными чернилами пальцами — руки, которые, возможно, когда-нибудь превратятся в самые изящные ручки на свете, как знать?.. Хрупкий затылок, короткие бесцветные волосы, легкие и сухие…
— Видишь ли, Антуанетта, горе ты мое горькое, твои манеры и в самом деле просто невыносимы… Садись. Я сейчас еще раз войду, а ты, будь любезна, сразу встань, слышишь?
Госпожа Кампф вышла и опять открыла дверь. Антуанетта приподнялась так медленно и с такой откровенной неохотой, что мать живо спросила, мстительно поджимая губы:
— Барышня, что-то не так?
— Нет, мама, — тихо ответила Антуанетта.
— Тогда почему ты так скривилась?
На лице Антуанетты появилась вялая вымученная улыбка, болезненно исказившая ее черты. Временами она до такой степени ненавидела взрослых, что ей хотелось их убить, искалечить или просто-напросто затопать ногами и заорать: «Как вы мне осточертели!» Однако она боялась родителей с самого раннего детства. Когда Антуанетта была малышкой, мать часто брала ее на колени, прижимала к себе, гладила и целовала. Но об этом Антуанетта уже успела забыть. В то же время она сохранила в глубинах памяти раскаты раздраженного голоса, раздававшиеся над самой ее головой: «Эта малявка вечно путается под ногами…», «Ты опять запачкала мне платье своими грязными ботинками! Отправляйся в угол, это научит тебя уму-разуму, слышишь? Дуреха!». А однажды… В тот день ей впервые захотелось умереть — на перекрестке прозвучала гневная фраза, произнесенная так громко, что оборачивались прохожие: «Тебе пощечины захотелось, да?» — и ожог оплеухи… Прямо посреди улицы… Ей тогда исполнилось одиннадцать лет, и она была довольно высокой для своего возраста… Прохожие, взрослые — это еще ничего… Но в этот момент из школы выходили мальчишки; глядя на нее, они хохотали: «Эй ты, малявка!» Их насмеш ки преследовали ее, пока она, опустив голову, шла по темной осенней улице… Сквозь слезы она видела пляшущие огни. «Когда уже ты перестанешь хныкать?.. Невыносимый характер!.. Я ведь тебя наставляю для твоего же блага, ясно тебе? И вообще, очень тебе советую не доводить меня…» Подлецы… И сейчас они с утра до вечера изощрялись, только и делали, что изводили, терзали, унижали ее: «Как ты держишь вилку?» (в присутствии слуги, Боже правый!) или «Держи спину прямо. Хотя бы не сутулься!». Ей было четырнадцать лет, она уже стала молоденькой девушкой, а в мечтах представляла себя красивой и обожаемой женщиной. В ее воображении мужчины восхищались ею и ласкали ее, как это делали герои ее любимых книг.
Госпожа Кампф продолжала:
— И если ты думаешь, что я наняла тебе гувернантку лишь для того, чтобы у тебя были такие ужасные манеры, то ты ошибаешься, моя девочка… — Приподнимая прядь, упавшую на лоб дочери, она добавила чуть тише: — Ты все забываешь, что мы теперь богатые, Антуанетта…
Она повернулась к англичанке: — Мисс, на этой неделе у меня будет для вас много поручений… Пятнадцатого числа я даю бал…
— Бал, — прошептала Антуанетта, широко раскрывая глаза.
— Ну да, — проговорила госпожа Кампф, улыбаясь, — бал…
Она с гордостью взглянула на Антуанетту, затем украдкой покосилась на гувернантку.
— Ей ты, по крайней мере, ничего не рассказывала?
— Нет-нет, мама, — живо ответила Антуанетта.
Она знала об этой постоянной тревоге своей матери. Два года назад они переехали со старой улицы Фавар после гениальной биржевой махинации Альфреда Кампфа, сыгравшего сначала на падении франка, а затем, в 1926 году, — фунта стерлингов, что и принесло им богатство. Каждое утро Антуанетту призывали в спальню к родителям. Мать еще лежала в постели, полируя ногти, а рядом в ванной комнате ее отец, маленький сухой еврей с пламенным взором, брился, мылся и одевался со свойственной ему бешеной скоростью, за что его коллеги по Бирже, немецкие евреи, дали ему прозвище Фейер. Уже много лет он сновал вверх и вниз по высоким ступеням Биржи… Антуанетта знала, что до этого он работал в Парижском банке, а еще раньше служил курьером и стоял у входа в банк в синей ливрее… Он женился на своей любовнице мадемуазель Розине, секретарше начальника, незадолго до рождения Антуанетты. На протяжении одиннадцати лет они ютились в темной квартирке, в здании, расположенном за «Опера Комик». Антуанетта помнила, как по вечерам, когда она делала уроки за обеденным столом, служанка с грохотом мыла на кухне посуду, а госпожа Кампф читала романы, облокотившись на стол, над которым висела огромная сферическая лампа. Сквозь ее матовое стекло проблескивало яркое газовое пламя. Время от времени госпожа Кампф внезапно испускала глубокий вздох, да такой громкий, что Антуанетта невольно подскакивала на стуле. Кампф осведомлялся: «Ну, что с тобой опять?», и Розина отвечала: «Как тяжко знать, что существуют люди, которым живется хорошо и счастливо, тогда как я провожу лучшие годы моей жизни в этой грязной дыре за штопкой носков…»Кампф молча пожимал плечами. Тогда чаще всего Розина поворачивалась к Антуанетте: «Ну, а ты что уши развесила? То, что говорят взрослые, тебя не касается!» — с досадой кричала она. И в заключение добавляла: «Если ты думаешь, доченька, что твой отец сколотит состояние, как он обещает со дня нашей свадьбы, можешь дожидаться до второго пришествия… Ты вырастешь и все будешь ждать, как и твоя бедная мать…» Когда она произносила слово «ждать», на ее жестком, напряженном, угрюмом лице появлялось трогательное выражение, которое невольно заставляло Антуанетту вытягивать губы для поцелуя.
«Бедняжка моя», — говорила Розина, гладя ее по голове. Но однажды она воскликнула: «Ах, оставь меня в покое, ты мне действуешь на нервы! Какой ты все-таки можешь быть надоедливой!» И с тех пор Антуанетта ни разу не поцеловала ее, если не считать обычных утренних и вечерних поцелуев, которыми родители и дети обмениваются не задумываясь, как пожимающие друг другу руки незнакомцы.
Но в один прекрасный день они вдруг разбогатели, и она так и не поняла толком, как это произошло. Они переехали в огромную светлую квартиру, а мама покрасила волосы в совершенно новый, очень красивый золотистый цвет. Антуанетта пугливо поглядывала на эту сияющую шевелюру, не узнавая мать.

II
В этот вечер Антуанетта, которую гувернантка обычно укладывала ровно в девять часов, осталась с родителями в гостиной. Она очень редко тут бывала и поэтому принялась внимательно разглядывать резные панели из светлого дерева и золоченую мебель, как будто оказавшись в чужом доме. Мать указала ей на маленький круглый столик, где стояла чернильница, лежали перо и пачки открыток и конвертов.
— Садись сюда. Я буду тебе диктовать адреса. Вы идете, милый друг? — громко позвала она, поворачиваясь к мужу. В соседней комнате лакей убирал со стола, а при нем Кампфы уже много месяцев обращались друг к другу на «вы». Когда господин Кампф подошел, Розина прошептала: «Послушай, отпусти лакея, мне неловко в его присутствии…»
Затем, поймав взгляд Антуанетты, она покраснела и бодро приказала:
— Жорж, вы скоро управитесь? Уберите то, что осталось, и поднимайтесь к себе…
Какое-то время супруги молчали, застыв в своих креслах. Когда лакей ушел, госпожа Кампф облегченно вздохнула.
— Как мне неприятен этот Жорж! Даже не знаю почему. Когда он прислуживает за столом и я чувствую, что он стоит за спиной, у меня пропадает аппетит… Что это еще за глупая улыбка, Антуанетта? Ну, за работу. У тебя список приглашенных, Альфред?
— Да, — сказал Кампф, — но подожди, я сниму пиджак, мне жарко.
— Ни в коем случае не забудь его здесь, как давеча, — предупредила супруга. — По выражению лиц Жоржа и Люси я прекрасно поняла, что им кажется странным, когда в гостиную приходят в рубашке с засученными рукавами. — Мне наплевать на мнение слуг, — проворчал Кампф.
— Ты ошибаешься, мой друг, именно благодаря им создаются репутации, ведь они разносят сплетни из семьи в семью… Я бы никогда не узнала, что баронесса с третьего этажа…
Понизив голос, она прошептала несколько слов, которые Антуанетта, несмотря на все свои старания, не смогла расслышать.
— …Без Люси, которая проработала у нее три года.
Кампф вынул из кармана листок бумаги, весь испещренный именами.
— Начнем со знакомых, не так ли, Розина? Пиши, Антуанетта. Господин и госпожа Банюльс. У меня нет адреса, там лежит телефонная книга, посмотришь потом…
— Они ведь очень богаты, — с уважением пробормотала Розина.
— Очень.
— Ты… думаешь, они пожелают прийти к нам? Я не знакома с госпожой Банюльс.
— Я тоже. Но с ее мужем я в деловых отношениях, этого достаточно… Жена, кажется, очаровательна, а кроме того, ее не очень-то принимают в их кругу с тех пор, как она оказалась замешанной в этом скандале… Помнишь эти пресловутые оргии в Булонском лесу, два года назад?..
— Осторожно, Альфред, ребенок…
— Она все равно ничего не понимает. Пиши, Антуанетта… Все же это очень достойная женщина.
— Не забудь Остье, — живо проговорила Розина. — Судя по всему, они дают замечательные балы…
— Господин и госпожа д’Аррашон, два «р», Антуанетта… За этих, дорогая, я не ручаюсь. Очень уж они чопорные… В свое время госпожа д’Аррашон была…
Он сделал выразительный жест.
— Не может быть!
— Да-да. Я знаком с человеком, который частенько навещал ее в одном публичном доме в Марселе… Да-да, уверяю тебя… Но это было очень давно, около двадцати лет назад; замужество полностью ее очистило, она принимает у себя лучшее общество и очень разборчива в знакомствах… Как правило, через десять лет замужества все женщины легкого поведения становятся такими…— Ах, боже мой! — вздохнула госпожа Кампф. — Как все сложно!
— Нужно выработать определенный метод, моя дорогая… На первый прием созвать как можно больше гостей: чем больше харь, тем лучше… Отбирать следует только после второго или третьего приема… Но в этот раз придется приглашать всех подряд…
— Но если бы иметь уверенность, что все придут! Если кто-нибудь откажется, я, наверное, умру от стыда…
Лицо Кампфа исказила кривая усмешка.
— Если кто-нибудь откажется прийти, ты их в следующий раз снова пригласишь, и еще раз… К твоему сведению, для того чтобы пробиться в хорошее общество, нужно лишь буквально следовать евангельской морали…
— О чем это ты?
— Если тебе дали пощечину, подставь другую щеку… Свет — это лучшая школа христианского смирения.
— Интересно, где ты набрался таких глупостей, друг мой? Кампф улыбнулся.
— Ну, продолжим… Вот несколько адресов на бумажке, которые тебе надо просто скопировать, Антуанетта…
Госпожа Кампф взглянула через плечо дочери, которая писала, не поднимая головы.
— Правда, у нее очень красивый твердый почерк?.. Скажи-ка мне, Альфред, Жюльен Нассан — это не тот ли, который сидел в тюрьме за мошенничество?
— Нассан? Да, именно.
— А! — воскликнула Розина в некотором недоумении.
Кампф объяснил:
— Да у тебя сведения столетней давности. Его давно реабилитировали и повсюду принимают, он славный парень, а главное — выдающийся бизнесмен…
— Господин Жюльен Нассан, 23-бис, авеню Ош, — перечитала Антуанетта. — Что дальше, папа?
— Всего двадцать пять персон, — простонала госпожа Кампф. — Никогда нам не собрать двести человек, Альфред…— Да нет же, перестань нервничать. А где твой список? Все те, с кем ты познакомилась в прошлом году в Ницце, в Довилле, в Шамони…
Госпожа Кампф взяла со стола блокнот.
— Граф Моисси; господин, госпожа и мадемуазель Леви де Бруннеллески и маркиз д’Ичарра: это жиголо госпожи Леви, их всегда вместе приглашают.
— Но ведь и мужа тоже? — спросил Кампф с сомнением в голосе.
— Насколько я знаю, это очень достойные люди. Знаешь, есть еще маркизы, всего их пятеро… Маркиз де Лиг-и-Эрмоса, маркиз… А скажи-ка, Альфред, нужно ли, обращаясь к ним, называть их титулы? Мне кажется, так будет лучше, не правда ли? Конечно, не «господин маркиз», как говорит прислуга, а «дорогой маркиз», «моя дорогая графиня»… Иначе остальные даже не поймут, что мы принимаем аристократическую публику…
— Вот бы им всем наклеить на спину этикетки, тогда ты была бы довольна, да?
— Ах, опять твои идиотские шуточки… Ну давай, Антуанетта, поскорее перепиши все это, девочка моя…Некоторое время Антуанетта писала, потом громко прочла:
— Барон и баронесса Левинштейн-Леви, граф и графиня дю Пуарье…
— А это, между прочим, Абрам и Ребекка Бирнбаум, они купили себе титул. Правда, глупо называться дю Пуарье?.. 1 Если бы у меня был выбор, то я бы… — Розина погрузилась в глубокие размышления. — Граф и графиня Кампф, — прошептала она, — звучит совсем неплохо.
— Подожди немного, — посоветовал Кампф, — лет этак через десять, не раньше.
Тем временем Розина перебирала визитные карточки, небрежно брошенные в малахитовую вазу, украшенную китайскими драконами и позолоченной бронзой.
— Хотелось бы все-таки знать, кто все эти люди, — пробормотала она. — Некоторые из этих открыток я получила на Новый год, в основном от мелких жиголо, с которыми я познакомилась в Довилле…

Изабель сильно била ее по пальцам линейкой из черного дерева, такой же плоской и жесткой, как и она сама. Изабель была злорадной и любопытной, как старая сорока. Накануне занятий Антуанетта усердно повторяла свою вечернюю молитву (ее отец перед свадьбой крестился, и она воспитывалась в католической вере): «Мой Боже, сделай так, чтобы мадемуазель Изабель скончалась этой ночью».
— Ребенок прав, — заметил удивленный Кампф. — Почему ты решила пригласить эту престарелую дуру? Не может же быть, что ты считаешь ее…
Госпожа Кампф в гневе пожала плечами:
— Ах! Ты ничего не понимаешь… А как, по-твоему, обо всем узнают мои родственники? Я уже представляю себе лицо тети Лоридон, которая рассорилась со мной из-за того, что я вышла замуж за еврея, и Жюли Лакомб, и дяди Марсьяля, всех, кто говорил с нами покровительственным тоном, потому что они были богаче нас, ты помнишь? В конце концов, это очень просто: если мы не пригласим Изабель и я не буду уверена, что на следующий же день все они лопнут от зависти, я вообще не хочу давать бал. Пиши, Антуанетта.
— А танцевать мы будем в обеих гостиных? — Естественно, и в галерее… Ты же знаешь, какая у нас красивая галерея… Я закажу большие корзины с цветами. Ты увидишь, как это чудесно: в большой галерее соберутся женщины в вечерних платьях с восхитительными драгоценностями, мужчины во фраках… У Леви де Бруннеллески получилось просто феерическое зрелище… Когда танцевали танго, выключили электричество и оставили лишь большие алебастровые лампы по углам, отбрасывавшие красноватый свет…
— Ах! Я не очень-то все это люблю, напоминает дансинг.
— Но, кажется, так сейчас делается повсюду; женщины обожают, когда их тискают под музыку… Ужин, разумеется, сервируем на маленьких столиках…
— А, может, для начала организуем напитки у барной стойки?..
— Это мысль… «Подогреем» гостей, как только они придут. Бар установим в спальне Антуанетты. Одну ночь она поспит в бельевой комнате или в чулане в конце коридора…
Антуанетта содрогнулась. Смертельно побледнев, она пробормотала тихим сдавленным голосом: — Разве мне нельзя будет побыть там, хоть четверть часика?
Бал… Боже мой, боже мой, возможно ли, что в двух шагах от нее будет происходить нечто столь волшебное, о чем она давно смутно грезила, представляя неясную смесь оглушительной музыки, хмельного аромата духов, блестящих туалетов… любовных признаний в отдаленном будуаре, темном и свежем, как альков… А ее уложат в этот вечер, по обыкновению, в девять, как ребенка!.. Возможно, мужчины, знающие, что у Кампфов есть дочь, спросят о ней, и мать ответит со своим отвратительным смешком: «Ну, она уже давно спит…» А чем бы ей помешало, если бы и Антуанетта получила свою долю счастья на этом свете?.. Ах! Протанцевать один раз, один-единственный раз в объятиях мужчины, в прелестном платье, как настоящая барышня… Она повторила с отчаянной дерзостью, закрыв глаза, как будто направляя к груди заряженный револьвер:
— Ну хоть четверть часика, а, мама?
— Что?! — воскликнула ошеломленная госпожа Кампф. — Ну-ка, повтори…
— Ты сможешь пойти на бал к господину Бланку, — пробормотал отец. Госпожа Кампф пожала плечами:
— Кажется, ребенок не в своем уме…
Внезапно лицо Антуанетты перекосилось, и она принялась кричать:
— Умоляю, мама, я тебя умоляю!.. Мне четырнадцать лет, мама, я уже не маленькая девочка!.. Я знаю, что первый выход в свет всегда совершают в пятнадцать лет; я выгляжу на пятнадцать, и в будущем году…
Госпожа Кампф взорвалась.
— Ну вот, это просто замечательно! — завопила она хриплым от гнева голосом. — Пустить на бал эту девчонку, эту соплячку, видали вы!.. Ну, подожди же, я у тебя выбью из головы все мысли о твоем возрасте… Так ты полагаешь, что в будущем году ты «выйдешь в свет»? Кто это тебя надоумил? Заруби себе на носу, малявка, что и я-то только еще начинаю жить по-настоящему, слышишь, я сама, и я не собираюсь сразу же таскать за собой дочь на выданье… Не знаю, что меня останавливает, — выдрать бы тебя за уши, повыбивать из тебя эти мысли! — продолжала она тем же тоном, подступая к Антуанетте. Антуанетта отодвинулась и еще больше побледнела; выражение растерянности и отчаяния в ее глазах вызвало у Кампфа нечто, похожее на жалость.
— Да ладно, оставь ее, — сказал он, останавливая занесенную руку Розины. — Малышка устала, она перенервничала и сама не знает, что говорит… Иди ложись, Антуанетта.
Антуанетта не шевелилась; мать легонько подтолкнула ее в спину:
— Давай, брысь отсюда, и без возражений; живей, или уж держись у меня…
Антуанетта содрогалась всем телом, но вышла она медленно, не проронив ни единой слезы.
— Очаровательно, — сказала госпожа Кампф, когда она ушла, — то ли еще будет… Впрочем, я была совсем такой же в ее возрасте; но я не моя бедная мамочка, которая никогда не умела сказать мне «нет»… Я ее укрощу, клянусь тебе…
— Ну, выспится, и все пройдет; она утомлена; уже одиннадцать часов, она не привыкла ложиться так поздно, именно поэтому она так разнервничалась… Продолжим составлять список, это более интересное занятие, — заключил Кампф.
III
Глубокой ночью мисс Бетти разбудили рыдания, доносившиеся из соседней комнаты. Она зажгла лампу и с минуту прислушивалась, приложив ухо к стене. Гувернантка впервые слышала, чтобы девочка плакала: обычно, когда госпожа Кампф бранила ее, ей удавалось проглатывать слезы, не издав ни звука.
— What’s the matter with you, child? Are you ill? 1 — спросила англичанка.
Всхлипывания резко прекратились.
— Полагаю, вас отругала ваша мать, но ведь это для вашего же блага… Завтра вы перед ней извинитесь, обниметесь, и все будет забыто; а сейчас82 надо спать. Не хотите ли горячего липового настоя? Нет? Вы могли бы мне все-таки ответить, моя дорогая, — прибавила она, так как Антуанетта молчала. — Ох! Dear, dear, это так некрасиво — девочка, которая ведет себя как бука! Вы огорчаете вашего ангела-хранителя…
Антуанетта состроила гримасу, подумав: «Мерзкая англичанка!», и протянула к стене свои слабенькие сжатые кулачки. Все они мерзкие эгоисты, лицемеры, все без исключения… Им всем совершенно безразлично, что она задыхается от слез, совсем одна в темноте, что она чувствует себя скверно и одиноко, как потерявшаяся собака…
Никто ее не любит, ни одна душа на целом свете… Значит, эти слепцы, эти дураки не видят, что она в тысячу раз умнее, образованнее, одухотвореннее, чем все они вместе взятые. И эти люди еще осмеливаются ее воспитывать и поучать… Грубые, некультурные нувориши. Ах! Как она над ними потешалась весь вечер, но они, естественно, ничего не заметили… Она может рыдать или хохотать прямо у них под носом, а они не удостоят ее даже взглядом… Четырнадцатилетний ребенок, девчонка, это нечто столь же презренное и низкое, как собака… По какому праву они отправляют ее спать, наказывают ее, оскорбляют? «Ах, как я жажду их смерти!» Было слышно, как за стеной спокойно дышит во сне гувернантка. Антуанетта снова заплакала, но тише, глотая слезы, которые стекали к уголкам губ и попадали в рот; внезапно она стала испытывать странное удовольствие: впервые в жизни она так плакала, без гримас и икоты, тихо, как плачут женщины… Позднее она будет так же плакать из-за несчастной любви… Она долго прислушивалась к рыданиям в своей груди, напоминавшим приглушенный и глубокий морской рокот… Во рту от слез появился привкус морской соли… Она зажгла лампу и с любопытством посмотрела в зеркало. Веки набухли, щеки были в красных пятнах. Как маленькая побитая девчонка. Какая она уродина… Антуанетта вновь всхлипнула.
«Я хочу умереть. Боже, дай мне умереть… Боже мой, Пресвятая Богородица, зачем вы заставили меня родиться в их семье? Накажите их, я вас умоляю… Только один раз их накажите, и потом я с радостью умру…»Она оборвала молитву и вдруг громко произнесла:
— Скорее всего, это все выдумки — Боженька, Богородица, — такие же фантазии, как добрые родители в книжках или счастливая пора детства…
Да, в самом деле, счастливое детство — какая это иллюзия, какая нелепость! Она продолжала гневно твердить, сильно, до крови кусая руки:
— Счастливая… счастливая… Лучше бы я была мертва и лежала в сырой земле…
Это же рабство, тюрьма — изо дня в день в одни и те же часы делать одно и то же… Вставать, одеваться… Носить темные платьица, огромные ботинки, плотные чулки; нарочно, нарочно, чтобы выглядеть как прислуга, чтобы никто на улице не посмотрел вслед этой ничтожной девчонке… Дураки, вы никогда больше не увидите эту нежную плоть, эти чистые невинные ясные глаза с синими кругами под ними, красивые испуганные и дерзкие глаза, зовущие, невинные, выжидающие… Никогда, никогда больше… Откуда эта постыдная и бессильная зависть, терзающая сердце при виде прогуливающихся в сумерках парочек, которые обнимаются и пошатываются какпьяные?.. Неужели эту ненависть способна испытывать четырнадцатилетняя девочка? Она же знает, что ее пора еще настанет. Но так нескоро, надо так долго ждать, а пока — убогая жизнь, полная унижений, уроки, жесткая дисциплина, орущая мать…
«И эта женщина посмела мне угрожать!»
И нарочито громко она произнесла:
— Она бы не осмелилась…
И тут Антуанетта вспомнила о занесенной над нею руке.
«Если бы она до меня дотронулась, я бы стала царапаться, я бы ее укусила, а потом… Всегда можно удрать… и навсегда… через окно», — думала она, словно в лихорадке.
И она представила, как лежит на тротуаре, вся в крови… 15-го числа бал не состоится… Будут говорить: «Этот ребенок не мог выбрать более подходящий день для самоубийства…» Как сказала ее мать: «Я сама хочу жить, сама…» Возможно, именно от этого ей было еще больнее, чем от всего остального… Никогда раньше Антуанетта не замечала в материнских глазах ледяную злобу соперницы…«Мерзкие эгоисты, это я хочу жить, я, я, я же молода… Они лишают меня моей доли счастья на этой земле… О! Если бы чудом попасть на этот бал и быть самой красивой, самой ослепительной, повергнуть всех мужчин к своим ногам!»
Она шептала:
— Вы ее знаете? Это мадемуазель Кампф. Она не отличается, так сказать, классической красотой, но обладает невероятным шармом… А какое изящество… Она затмевает всех остальных, не так ли? Что до ее матери, то рядом с дочерью она выглядит просто кухаркой…
Она опустила голову на мокрую от слез подушку и закрыла глаза; ее усталые члены ощутили прилив какого-то слабого, вялого сладострастия. Сквозь рубашку она нежно и почтительно коснулась своего тела… Прекрасного тела, готового к любви… Она прошептала:
— Пятнадцать лет… Ах, Ромео, ведь это же возраст Джульетты…
Когда ей исполнится пятнадцать лет, мир приобретет иной аромат…
IV
На следующий день госпожа Кампф ни словом не обмолвилась о вчерашней сцене, но в продолжение всего завтрака старалась дать дочери понять, что она не в духе, постоянно делая Антуанетте отрывистые замечания, — это ей особенно хорошо удавалось, когда она была в плохом настроении.
— О чем это ты мечтаешь, разинув рот? Закрой рот и дыши носом. Как приятно родителям видеть, что их дочь вечно витает в облаках!.. Осторожно, как ты ешь? Ты что-то пролила на скатерть, я уверена… В твоем возрасте ты все еще не умеешь есть как все нормальные люди? И нечего хлюпать носом, очень тебя прошу, доченька… Тебе нужно научиться выслушивать замечания, не корча такиерожи… Не желаешь отвечать? Ты язык проглотила? Ну вот, теперь слезы, — продолжала она, вставая и бросая салфетку на стол. — Лучше я уйду, чем видеть перед собой лицо этой дурочки.
Она вышла, оглушительно хлопнув дверью. Антуанетта с гувернанткой остались вдвоем перед ее опрокинутым прибором.
— Доешьте десерт, Антуанетта, — прошептала мисс. — Вы опоздаете на урок немецкого.
Антуанетта дрожащей рукой поднесла ко рту четвертинку апельсина, который она только что очистила. Она изо всех сил старалась есть медленно, спокойно, чтобы лакей, застывший за ее стулом, понял, что она презирает «эту женщину» и равнодушна к ее крикам; но слезы сами собой катились из-под распухших век и падали на платье, как блестящий бисер.
Немного погодя госпожа Кампф вошла в классную комнату, держа в руке приготовленный пакет с приглашениями.
— Ты после полдника идешь на урок музыки, Антуанетта? Передашь Изабель ее конверт, а остальное вы отнесете на почту, мисс.
— Yes, миссис Кампф. На почте было много народу. Мисс Бетти взглянула на часы:
— Ах… У нас нет времени, мы опоздаем, лучше я зайду на почту во время вашего урока, моя милочка, — проговорила она, отводя глаза. Ее щеки казались еще более румяными, чем обычно. — Вам… вам ведь все равно, не так ли, моя дорогая?
— Да, — пробормотала Антуанетта.
Больше она ничего не сказала, но когда мисс Бетти, советуя ей поторопиться, оставила ее перед домом, где жила мадемуазель Изабель, Антуанетта выждала несколько минут, скрывшись в проеме ворот и наблюдая. Гувернантка подбежала к стоявшему на углу такси. Машина проехала рядом с Антуанеттой, которая, привстав на цыпочки от любопытства, боязливо заглянула внутрь. Но ничего не увидела. Какое-то время она стояла неподвижно, провожая взглядом удалявшуюся машину.
«Я уверена, что у нее есть любовник… Сейчас они наверняка целуются, как в романах… Может, он говорит ей: «Я тебя люблю…» А она? Неужели она… его любовница?» — думала Антуанетта, испытывая смущение и глубокое отвращение: мисс свободна, может остаться наедине с мужчиной…Как она счастлива… Они, разумеется, поедут в Булонский лес. «Хорошо бы, если бы мама их увидела… Ах! Вот было бы здорово! — бормотала девочка, сжимая кулаки. — Но нет, влюбленным сопутствует удача… Они счастливы, они вместе, они целуются… Весь свет полон влюбленных мужчин и женщин… Почему же мне не везет?»
С ненавистью взглянув на свой болтающийся на локте ранец, она вздохнула, медленно повернулась и пересекла двор. Она все-таки опоздала. Мадемуазель Изабель сказала: «Тебя так и не научили, Антуанетта, что пунктуальность — это первейшая обязанность хорошо воспитанного ребенка по отношению к его учителям?»
«Какая она тупая, старая, страшная…» — думала Антуанетта в отчаянии.
А вслух она подробно объяснила:
— Добрый день, мадемуазель, меня мама задержала. Я не виновата. Она просила передать вам это…
Протягивая конверт, она добавила в порыве вдохновения:
— И она просила, чтобы вы меня отпустили на пять минут раньше обычного…Таким образом, она сможет увидеть мисс с ее приятелем.
Но мадемуазель Изабель не слушала. Она читала приглашение госпожи Кампф.
Антуанетта заметила, как внезапно покраснели ее сухие землистые щеки.
— Что? Бал? Твоя мама дает бал?
Она снова и снова вертела открытку в руках, затем украдкой провела ею по тыльной стороне руки. Выгравировано приглашение или просто напечатано? Разница составляет по крайней мере сорок франков… Она сразу же ощутила гравировку… С досадой пожала плечами. Эти Кампфы всегда отличались безумным тщеславием и расточительностью… В свое время, когда Розина работала в Парижском банке (и это было не так уж давно, ей-богу!), она тратила весь свой месячный оклад на туалеты… Носила шелковое белье… Каждую неделю новые перчатки… Но она, видимо, посещала дома свиданий… Только таким особам и везет… А другим…
С горечью она прошептала:
— Твоей матери всегда везло…
«Она в бешенстве», — решила Антуанетта. И с лукавой гримасой спросила: — Так вы точно придете, да?
— Скажу лишь, что я сделаю для этого все возможное, потому что мне действительно хочется увидеть твою маму, — ответила мадемуазель Изабель. — Но, с другой стороны, я еще не знаю, смогу ли я… Мои друзья, родители одного ученика — Гросы (Аристид Грос — бывший директор компании, твой отец наверняка о нем слышал), я их знаю много лет — пригласили меня в театр, и я им обещала, понимаешь?.. Но я постараюсь это уладить, — заключила она без дальнейших уточнений. — В любом случае, скажи маме, что я с огромным удовольствием проведу у нее вечер…
— Хорошо, мадемуазель.
— Ну а теперь за работу. Давай, садись…
Медленно Антуанетта придвинула к пианино табурет. Его плюшевое сиденье настолько врезалось ей в память, что она и с закрытыми глазами видела все его пятна и дырки… Она начала с гамм. С угрюмым видом она не отрывала глаз от желтой вазы на камине, покрытой пылью… Никогда в ней не стоял ни один цветочек… А эти отвратительные, украшенные ракушками коробочки на этажерке?.. Как все это некрасиво, убого и тоскливо, как и вся эта темная квартирка, куда ее отправляли уже много лет подряд!..
Пока мадемуазель расставляла партитуры, Антуанетта украдкой повернулась к окну… (В Булонском лесу, должно быть, так чудесно сейчас, в сумерках, среди голых хрупких зимних деревьев под жемчужно-белым небом…) Три раза в неделю, каждую неделю, уже шесть лет… Неужели это будет длиться до самой ее смерти?
— Антуанетта, Антуанетта, как ты держишь руки? Еще раз сыграй, прошу тебя… А много будет народу у твоей мамы?
— Кажется, мама пригласила человек двести.
— Вот как! Она полагает, что у нее достаточно места? Она не думает, что будет жарко, что будет слишком тесно? Играй громче, Антуанетта, энергичнее. У тебя левая рука совсем вялая, милочка… Эту гамму приготовишь к следующему уроку, и еще упражнение № 18 из третьей тетради Черного…
Гаммы, упражнения… На протяжении многих месяцев: «Смерть Осе» 1, «Песни без слов» Мендельсона, баркарола из «Сказок Гофмана»… И под ее негибкими, неумелыми пальцами все это сливалось в бесформенную, оглушительную какофонию…
Мадемуазель Изабель громко отбивала ритм свернутой в трубочку нотной тетрадью.
— Почему ты так сильно давишь на клавиши? Стаккато, стаккато… Ты думаешь, я не вижу, как ты держишь безымянный палец и мизинец? Двести человек, говоришь? Ты их всех знаешь?
— Нет.
— А твоя мама собирается надеть новое розовое платье от Преме?
— Не знаю…
— А ты? Ты будешь присутствовать на балу, я полагаю? Ты ведь уже большая!
— Не знаю, — снова прошептала Антуанетта, болезненно содрогнувшись.
— Живее, живее… Вот в каком темпе это надо играть… Раз-два, раз-два, раз-два… Давай же, ты что, спишь, Антуанетта? Сюиту, девочка моя…
Сюиту… Этот отрывок, испещренный диезами, о которые все время спотыкаешься… В соседней квартире плачет ребенок… Мадемуазель Изабельзажигает лампу… Снаружи небо потемнело, поблекло… Настенные часы бьют четыре… Еще один час потерян, канул, просочился сквозь пальцы как вода… «Как бы я хотела уехать далеко-далеко или же умереть…»
— Ты устала, Антуанетта? Уже? В твоем возрасте я играла по шесть часов в день… Подожди же немного, не беги так быстро, как ты спешишь… К которому часу надо прийти пятнадцатого?
— Это написано в приглашении. К десяти.
— Очень хорошо. Но мы еще увидимся до этого.
— Да, мадемуазель…
На улице не было ни души. Антуанетта прислонилась к стене и стала ждать. Через минуту она узнала быстрые шаги мисс Бетти, которую вел под руку какой-то мужчина. Антуанетта бросилась вперед, прямо под ноги подходящей паре. Мисс Бетти тихо вскрикнула.
— О, мисс, я вас жду уже добрую четверть часа…
Долю секунды она смотрела прямо в лицо мисс, которое настолько изменилось, что, оторопев, она с трудом узнала его. Однако внимание Антуанетты привлек не ее маленький жалкий ротик, раскрытый, как помятый цветок; она жадно разглядывала мужчину.
Он был очень молод. Студент. Возможно, старшеклассник, с раздражением на губе от первых прикосновений бритвы… У него были красивые дерзкие глаза… Он курил. Пока мисс бормотала извинения, он спокойно и громко сказал:
— Представьте меня, дорогая кузина.
— Это мой кузен, Антуанетта, — выдохнула мисс Бетти.
Антуанетта протянула руку. Юноша усмехнулся. Немного подумав, он предложил:
— Я вас провожу, если не возражаете?
Все втроем они молча спускались по темной и пустой улице. В лицо Антуанетте дул свежий ветер, смешанный с дождем, как будто мокрый от слез. Она замедлила шаг, посмотрела на влюбленных, которые молча шагали впереди, плотно прижавшись друг к другу. Как быстро они шли… Девочка остановилась. Они даже головы не повернули. «А если меня задавит машина, они хотя бы услышат?» — подумала Антуанетта со странной горечью. С ней столкнулся прохожий; на мгновение испугавшись, она отступила. Но это был всего лишь фонарщик; она видела, как он дотрагивался до фонарей длинным шестом, и во тьме внезапно вспыхивало пламя. Все эти огни мерцали и трепетали, как свечи на ветру… Вдруг ей стало страшно. Она помчалась вперед изо всех сил.
Она догнала влюбленную парочку перед мостом Александра III. Они очень быстро и очень тихо разговаривали, стоя лицом к лицу. Заметив Антуанетту, юноша сделал нетерпеливый жест. Минуту поколебавшись, мисс Бетти как будто в полусне открыла сумочку и достала пакет с приглашениями.
— Возьмите, моя милая, это приглашения вашей мамы, которые я еще не отправила… Сбегайте к тому табачному киоску, там, в узкой улочке слева… видите свет? Бросьте их в ящик. А мы вас тут подождем…
Она сунула пакет в руку Антуанетте и поспешно отошла. С середины моста Антуанетта видела, как она опять остановилась и, склонив голову, ждала юношу. Они облокотились на парапет.
Антуанетта не шевелилась. В темноте видны были лишь неясные тени, а вокруг сверкала отражениями черная Сена. Даже когда они цело99
вались, девочка не столько видела, сколько угадывала это по мягкому наклону их голов. Как женщина в припадке ревности, она вдруг заломила руки… При этом один конверт упал на землю. Ей было страшно его поднять, но в то же время она стыдилась этого страха: неужели ей всегда придется дрожать, как маленькой девочке? Она недостойна стать женщиной. А эти двое, которые все еще целуются? Их губы касаются друг друга… Ею овладел странный соблазн, дикая потребность бравады и зла. Стиснув зубы, она схватила конверты, скомкала их, порвала и швырнула в Сену. С радостно бьющимся сердцем она долго смотрела, как они покачивались на поверхности воды у арки моста, пока ветер не увлек их в водный поток.