Закрити
Відновіть членство в Клубі!
Ми дуже раді, що Ви вирішили повернутися до нашої клубної сім'ї!
Щоб відновити своє членство в Клубі — скористайтеся формою авторизації: введіть номер своєї клубної картки та прізвище.
Важливо! З відновленням членства у Клубі Ви відновлюєте і всі свої клубні привілеї.
Авторизація для членів Клубу:
№ карти:
Прізвище:
Дізнатися номер своєї клубної картки Ви
можете, зателефонувавши в інформаційну службу
Клубу або отримавши допомогу он-лайн..
Інформаційна служба :
(067) 332-93-93
(050) 113-93-93
(093) 170-03-93
(057) 783-88-88
Якщо Ви ще не були зареєстровані в Книжковому Клубі, але хочете приєднатися до клубної родини — перейдіть за
цим посиланням!
Вступай до Клубу! Купуй книжки вигідно. Використовуй БОНУСИ »
УКР | РУС

Бекітт Лора - Аромат лотоса

Часть первая
Храм
Глава I
Семья

Старшие дочери Раму и Гиты прекрасно справлялись с домашним хозяйством,  и потому на долю семилетней Амриты обычно доставалась самая необременительная работа— присматривать за младшими братьями. Она играла сними в камешки, носилась наперегонки по деревенским улицам, вскарабкивалась на деревья, собирала и жевала душистую смолку, сооружала ловушки для насекомых и мелких зверушек, словом, участвовала во всех проделках Васу и Ромеша.
Родители закрывали глаза на ее шалости: после драмы, разразившейся в связи с появлением Амриты на свет (о чем девочка, к счастью, никогда не узнала), младшая дочь сделалась их любимицей. И Раму, и Гита относились к ней лучше, чем к сыновьям, которых им в конце концов подарили боги.
Последние годы жизнь семьи была очень тяжелой. Кругом свирепствовал голод. Хотя жители глухой индийской деревни ни разу не видели ни одного англичанина, до них доходили слухи о том, что именно белые люди повинны в смерти множества стариков и малых детей.
Каждая горстка риса, каждая капля молока были на счету. Гита варила похлебку из травы, а в муку, из которой пекла лепешки, подмешивала рисовую шелуху
Каким-то чудом им с Раму удалось выдать замуж двух старших дочерей: четырнадцатилетняя Танга стала женой немолодого соседа-вдовца, а тринадцатилетнюю Малу отдали в семью, где кроме ее юного мужа было еще пятнадцать детей. Что делать с остальными девочками, откуда взять приданое, родители не знали: Раму забыл, когда в последний раз держал в руках хотя бы одну рупию.
Отец семейства от зари до зари трудился на рисовом поле, Гита вместе со старшими девочками копалась в огороде, младшие собирали в джунглях плоды манго, лайма и других деревьев, и все-таки этого было недостаточно для того, чтобы прокормить большую семью. По приказу колониальных властей деревенский староста и его помощники отбирали у крестьян половину урожая.
Однажды в сезон дождей младший сын Раму и Гиты, четырехлетний Ромеш, тяжело заболел. Он кашлял и прерывисто, судорожно дышал. Женщина поила его настоем целебных трав, выпросила у соседки немного жира и растерла им ребенку грудь, но малышу становилось все хуже.
Гита долго сидела возле постели сына, ломая руки и вполголоса повторяя молитвы, потом встала и решительно произнесла:
— Я пойду к Вишалу. Я знаю, у него есть лекарства, которые могут помочь.
Вишал, деревенский брахман 1, был одним из самых богатых людей в округе.
— К Вишалу?! — воскликнул муж. — У тебя нет денег!
— То, что у меня нет денег, еще не означает, что у него нет сердца, — отрезала Гита и вышла за дверь.
— Я пойду с тобой, — заявил Раму и отправился следом.
Над горизонтом громоздились иссиня-черные, полные влаги тучи, по улицам кружили вихри белой пыли. Порой в вышине вспыхивала ярко-красная ветвистая молния.
Раму то и дело боязливо поглядывал на небо, но Гита, крепко прижав к себе ребенка, упорно шагала вперед и не обращала внимания на готовую взбунтоваться стихию. Амрита давно
догадывалась, что в тайных глубинах материнского сердца куда больше смелости и силы, чем в душе отца.
Девочка сама не заметила, как выскользнула из дома и побежала за родителями. Те шли, не оглядываясь, потому и не заметили Амриту: в противном случае мать немедля прогнала бы ее, заставив вернуться обратно.
Едва родители вошли во двор дома жреца, как хлынул дождь. Амрита кинулась к боковому навесу и притаилась там.
Дождь невольно помог Раму и Гите: слуги Вишала бросились врассыпную— кто-то начал загонять скот, кто-то укрылся от ливня, и шудры беспрепятственно проникли вдом жреца.
Вскоре девочке стало скучно сидеть на месте и наблюдать за тяжелой стальной завесой ливня; ей захотелось узнать, что происходит внутри дома.
Осторожно, дабы не быть замеченной слугами, Амрита пробралась в комнаты. Ей никогда не доводилось бывать в жилище деревенского жреца, и теперь она поразилась тому, насколько сильно его обстановка отличалась от той, какую она привыкла видеть в своей хижине.
Пол был застлан ковром, возле стены стоял покрытый подушками диван, и над ним висел кисейный полог от москитов. От серебряной курильницы, стоявшей на подставке из сандалового дерева, распространялся аромат благовоний.
Вишал и еще какой-то незнакомый, хорошо одетый человек сидели на диване, а Гита и Раму стояли перед ними. Раму— угодливо и боязливо склонившись, Гита— не сгибая спины.
Амрита услышала, как Вишал гневно воскликнул:
— Что ты себе позволяешь! Убирайтесь, не то я велю вышвырнуть вас вон!
— Нет-нет, — довольно мягко произнес его гость. — Она права. Я тоже считаю налоги непомерно высокими и рад был бы их снизить, но таков приказ заминдара 1. Тот, в свою очередь, зависит от английских властей. — И обратился к Гите: — Сколько у тебя детей, женщина?
— Семь дочерей и два сына, господин, — сдавленно произнесла Гита.
Незнакомец покачал головой.
— Надо дать им отсрочку, Вишал. Передай старосте: пусть платят половину того, что должны платить.
— Как скажете, господин.
Жрец подобострастно кивнул, подумав о том, что ни одна деревенская семья не насчитывает меньше пяти детей. Остается надеяться, что управляющий владениями заминдара, господин Дипак, который приехал проверить, как выполняются распоряжения хозяина, скоро забудет освоей благодетельности.
Надо было сразу дать Гите лекарство, а не прогонять ее прочь! В ответ сумасшедшая женщина разразилась гневной тирадой, не стесняясь высокопоставленного гостя! Обвинила жреца, а заодно и деревенского старосту в жадности, жестокости, несправедливости и воровстве в присутствии доверенного лица самого заминдара! Вишал решил, что не даст спуску слугам, пропустившим в дом наглую шудру.
Раму и Гита хотели идти, как вдруг господин Дипак заметил Амриту, которая заглядывала в дверь. Улыбнувшись, он поманил ее пальцем.
— А ты кто такая?
Вишал щелкнул пальцами от досады, когда вместо того, чтобы убежать, девочка вошла в комнату, поклонилась и сказала:
— Меня зовут Амрита.
Она брала пример с матери. Раму всегда боялся тех, кто богаче и выше по положению, тогда как ожесточенной жизнью Гите была присуща некая звериная смелость.
Незнакомец пугал Амриту и вместе с тем вызывал интерес. Нет, не шелковым тюрбаном и одеждой, какую она никогда не видела на жителях родной деревни, а своим спокойным и умным лицом. Девочка чувствовала: этот господин олицетворяет собой другой мир, непохожий на тот, в котором жила она.
Господин Дипак с любопытством разглядывал девочку. Нежное личико, большие темные глаза, безудержная живость, проявлявшаяся в каждом движении и взгляде. Внутри нее будто горел яркий трепещущий огонек: этот ребенок не был похож на забитых, пугливых крестьянских детей. Как жаль, что такая девочка обречена на жалкое существование вглухой, нищей деревне!
Его жена была больна и не могла рожать, потому он внимательно относился к чужим детям. Господин Дипак знал об ужасающих условиях, в которых живут крестьяне. Он много разъезжал по округе, видел иссохшие тела деревенских жителей и их голодные глаза. Он не мог изменить их судьбу,  и его доброе сердце было переполнено чувством горестного бессилия.
Индийцы привыкли к угнетению, но еще никогда оно не было столь безжалостным. Власть англичан была сродни власти злых богов, а не существ, созданных из плоти и крови. Они распоряжались жизнью и смертью индийцев, назначали телесные наказания, штрафы, бросали невинных в тюрьмы и требовали выкуп. Принуждали местных жителей покупать посевное зерно втридорога и продавать урожай по дешевке. Заставляли население деревень платить налоги за бежавших или умерших односельчан. Они ездили по провинциям, сея страх и грабя все, что попадалось на их пути. Тем, кто отказывался подчиняться их требованиям, колонисты грозили жестокой смертью.
Несчастный народ инепытался сопротивляться, он с горечью и бесконечным терпением покорялся судьбе. В Калькутте накапливались несметные состояния, тогда как по всей стране миллионы людей умирали от голода.
Господин Дипак наклонился к Амрите.
— Сколько тебе лет?
— Семь. Это наша младшая дочь, — ответила за девочку Гита.
— Нелегко выдать замуж семь дочерей, — заметил управляющий заминдара.
На сей раз ответил Раму:
— Да, господин.
В его голосе звучала обреченность, и господин Дипак сказал:
— Недавно я посетил одно любопытное место. Оно находится недалеко от Калькутты, в Бишнупуре. Это храм, посвященный Шиве 1. Отсюда до него примерно два дня пути. Попробуйте показать девочку жрецам. Мне кажется, вашу дочь возьмут в храм. Она научится танцевать и петь, понимать священные тексты. Ей не придется голодать, она не увидит нищеты, не узнает ужасов войны. Вашей семье будет обещано расположение и благосклонность богов. Кроме того, жрецы заплатят вам деньги.
— Они выдадут Амриту замуж? — осмелился спросить Раму.
— Девушки, которых посвятили богу, не выходят замуж за смертных, они становятся девадаси, «женами бога», и навсегда остаются в храме. Сделаться храмовой танцовщицей— великая честь. Танец угоден богам, особенно его создателю— Шиве. — Дипак ободряюще улыбнулся. — Неверно выбранная жизненная дорога делает человека унылым и злым. Если твоей дочери повезет, она найдет свою судьбу и будет счастлива.
— Мы шудры. Разве таких, как мы, берут на службу в храм?
— Жрецы не обращают внимания на кастовые различия. Главное, чтобы девушка была талантлива  и красива.
Раму согласно кивнул, но не поверил словам господина. Человек, рожденный в рамках определенного сословия, может выйти из него, только умерев иродившись заново. Шудра никогда не сумеет занять место, которое уготовано брахману, абрахман, наоборот, никогда не станет шудрой.
Хотя из того, что было сказано добрым и умным господином, Амрита почти ничего не поняла, она почувствовала, что у нее горит лицо. Между тем Гита схватила дочь за руку и попятилась к выходу, бормоча слова благодарности.
Девочка ощутила внутреннее сопротивление матери и удивилась, потому что, вне всякого сомнения, незнакомец желал им добра.
Дома Ромешу дали лекарство, и вскоре мальчик поправился. Однако несдержанность Гиты имела плохие последствия: староста деревни и жрец не только приказали Раму сполна уплатить налог, но и выделили самую скудную землю, где были одни камни, песок иглина.
Гита ни разу не вспомнила о совете незнакомого господина, но однажды вечером, когда ужин в очередной раз заменили несколькими глотками воды и дети улеглись спать плачущие и голодные, Раму сам заговорил об этом.
— Помнишь, что сказал гость Вишала? Если Амриту возьмут в храм, нам заплатят деньги. Это спасет нас от голода. Анаша дочь станет храмовой танцовщицей и будет счастлива.
Гита горько усмехнулась, и  в ее взгляде мелькнуло презрение.
— И ты поверил? Поверил в то, что можно изменить судьбу?
— Этот человек умнее нас с тобой, он знает, что говорит, — веско произнес муж.
Женщина передернула плечами и отвернулась.
— Нет, я не согласна.
Раму не понимал жену. Ему казалось, что они бредут к концу своей жизни, сгибаясь все ниже и ниже, и видят все меньше и меньше света. Он забыл о тех временах, когда Гита улыбалась доверчиво, радостно и открыто. Он не помнил, улыбалась ли она вообще. Раму знал о том, что жена денно и нощно думает о судьбе своих детей и изнывает от невозможности облегчить их долю!
Теперь, когда перед ними вдруг замаячил какой-то выход, Гита неожиданно впала вдикое упрямство и не желала хотя бы попытаться что-либо изменить.
— Почему ты противишься? — беспомощно спросил Раму.
Женщина закрыла лицо руками— так, будто страшилась показать гнев или стыд.
— Потому что однажды я уже хотела пожертвовать Амритой. Я решила ее убить! Но девочка осталась жива. Боги подарили нам сыновей не потому, что пожелали вознаградить за наши страдания, а потому, что ужаснулись моему поступку! Думаешь, я вновь захочу испытать судьбу?
Раму терпеливо произнес:
— Я не брошу нашу дочь на погибель. Если Амрита понравится служителям храма, я подробно расспрошу их о том, чему учат девочек, и посмотрю, как они живут. Я не уеду до тех пор, пока не удостоверюсь, что Амрите будет хорошо в храме.
В эту ночь Гита немогла уснуть. Она долго думала освоей вине, которая все эти годы сидела в сердце занозой и не давала свободно дышать. Отдать дочь  в храм? Посвятить ее богу? Что они с мужем знали об этом? Какой мерой могли измерить то горе и счастье, какое придется изведать Амрите? Ибо безумен тот, кто полагает, будто существует тьма без света, вода без суши и сладость без острого привкуса горечи!
С другой стороны, их дочь не умрет от голода и научится исполнять ритуальные танцы! Быть может, когда-нибудь она заработает много денег и сумеет помочь своей семье.
Утром Раму спросил Амриту:
— Ты хочешь научиться танцевать, хочешь одеваться в красивые сари?
Девочка с готовностью кивнула.
— Тогда мы поедем в Бишнупур и я оставлю тебя в храме.
Амрита вздрогнула. В это мгновение она не хотела думать о том, что ожидало ее впереди. Она ценила настоящее, в котором ее любили и берегли, в котором она была ни одна.
— Я не хочу разлучаться с вами.
Пытаясь собраться с силами, Раму беспомощно заморгал.
— Приходится выбирать. Когда у человека есть выбор, это хорошо; гораздо хуже, когда его нет, как у нас с матерью и твоих сестер. Я отвезу тебя в храм, и, если тебе там не понравится или я узнаю, что служители плохо обращаются с девочками, мы уедем обратно.
Раму и верил, и не верил своим словам. С одной стороны, он знал, что ни за что не оставит дочь у чужих людей, если почует что-то неладное. С другой, он понимал: деньги на дорогу придется занять и, если Амриту не возьмут в храм и жрецы ему не заплатят, поездка обернется катастрофой!
Гита напекла лепешек из последней муки и завязала их в чистый платок, выстирала и починила сари Амриты, расчесала и заплела ее волосы. Нацепила на шею девочки стеклянные бусы инадела на тонкую ручку медный браслет с цветными камешками. Она неговорила ни слова, однако Амрита чувствовала боль и волнение матери.
Раму отправился в путь на рассвете, в тот час, когда похожее на гигантскую раскаленную монету солнце показалось из-за края горизонта и мир озарил теплый и нежный свет.
Гита без конца поправляла на дочери одежду. К горлу женщины подкатил тяжелый комок, ее руки дрожали. Она давно разучилась смеяться и плакать и сейчас была не прочь разучиться чувствовать.
Амрита держалась спокойно. Она не тревожилась, потому что ехала с отцом. Девочку переполняла тайная гордость. Братья и сестры смотрели на нее с любопытством, как на диковинку: никто из них ни разу не покидал деревню и даже не думал о том, что на свете существует другой мир, непохожий на тот, в котором они живут.
Когда они с отцом вышли за ограду, Амрита оглянулась. Гита стояла посреди двора, прижав руки к груди и слегка раскачиваясь из стороны в сторону, будто дерево на ветру.
Девочке стало страшно. Она не смогла понять выражения лица матери, но ей почудилось, будто в душе Гиты звучит мелодия, мрачная, тягучая и унылая, как на похоронах.
Однако вскоре Амрита приободрилась. Они с отцом шли по пролегающей через джунгли дороге, и девочка любовалась пышными кронами деревьев, их могучими корнями, кое-где выступающими из-под земли и напоминающими застывших змей, переливами света и тени в листве, вереницей белых облаков в высоком небе.
Пахло свежестью, еще чем-то незнакомым и пряным. Сотни птиц прыгали с ветки на ветку, радуя глаз яркими красками оперения, наполняя заросли многоголосым пением. Свежую зелень леса пронизывали золотистые лучи солнца. Тамаринд, бамбук, манговые деревья, упругие стебли лиан— казалось, джунглям не будет конца! Тропический лес стоял единым массивом,  нем не было никаких просветов.
Раму н еостанавливался до тех пор, пока не набрел на ручей. Тогда они с Амритой сели на траву и съели по одной лепешке, после чего отец аккуратно собрал крошки и вновь завязал платок. Неизвестно, сколько продлится путь, а другой еды у них не было.
Заметив, что Амрита поглядывает на узелок, Раму сказал:
— Я бы многое отдал за возможность никогда не голодать!
— Скажи, отец, люди рождаются богатыми и счастливыми?  — спросила девочка.
Раму никогда не задумывался над этим и потому пожал плечами.
— Люди нашей касты редко бывают богатыми, — ответил он.
— А счастливыми?
Мужчина вздохнул.
— Я никогда не знал, что такое счастье.

Глава II
Начало

На широких, вымощенных каменными плитами улицах Калькутты не смолкали гомон и шум; отовсюду доносились крики торговцев, погонщиков буйволов и слонов, заклинателей змей и бродячих музыкантов. Прилавки многочисленных рынков были завалены переливающимися штуками тканей; здесь же пестрели цветочные гирлянды, продавались мука, молоко ирис, различные пряности, овощи и фрукты.
Двигались запряженные волами, тяжело нагруженные повозки. Проплывали паланкины— целые комнаты! — на могучих плечах носильщиков. Крыши дворцов и храмов золотились на солнце. Раскидистые кроны огромных деревьев смыкались, образуя тенистый полог.
Под руку с разряженными дамами прогуливались английские джентльмены в суконных камзолах с серебряным шитьем на груди, парчовых жилетах, треугольных шляпах и напудренных париках. Важно шествовали представители индийской знати в ярких шарфах и тюрбанах, сопровождаемые изрядным количеством воинов; красивые женщины в сари из тончайшего шелка со златотканой каймой прятались в тени зонтов, которые держали служанки.
Чаще встречались такие, как Раму, — худые, жилистые мужчины в застиранных дхоти 1, с коричневым лицом и вечно склоненной головой, небрежно повязанной грязной тряпкой.
Ошеломленный суетой и мощью большого города, Раму не стал задерживаться в Калькутте. Разузнав, как попасть в Бишнупур, он нашел человека, который вез туда свой товар. Скрепя сердце Раму отдал ему последние рупии, усадил смертельно уставшую Амриту в повозку, асам побрел рядом. На следующий день они прибыли в Бишнупур, где им сразу показали дорогу к храму Шивы, куда устремлялись толпы паломников. Святилище стояло на холме, и издали казалось, будто по склону ползут сотни разноцветных муравьев.
Амрита навсегда запомнила, как шла к храму, — маленькая босоногая девочка в выцветшем сари, крепко державшаяся за руку отца.
Край неба нежно розовел, облака были обведены золотистой каймой. Обрамлявшая дорогу зелень источала сладкий аромат. Здесь росло много яблонь, священных растений Шивы. Над головой стремительно проносились ласточки.
Построенный из гранита и светлого песчаника храм мерцал в свете зари как волшебное видение, как обещание неземного счастья. Раму и Амрита затаили дыхание, потому что никогда не видели ничего подобного. Храм был украшен рядами рельефных изображений: издали казалось, будто стены покрыты тончайшим кружевом.
Поклонившись каменным статуям у входа и войдя в ворота, Раму долго бродил в толпе паломников, пока не столкнулся с двумя служителями храма.
Раму выпустил руку Амриты и упал на колени, тогда как девочка стала с любопытством разглядывать незнакомых людей. Один из них был мужчина средних лет с отрешенным взглядом небольших темных глаз. Желтая шелковая ткань изящно обвивала его худощавое тело. Другой— юноша лет четырнадцати в расшитом золотом дхоти, очень гибкий и стройный, с искусно накрашенным лицом и широко распахнутыми, яркими и чистыми глазами. Его длинные черные волосы были собраны в прическу верховных божеств, на обнаженной груди поблескивали многочисленные цепочки и бусы, руки были украшены литыми браслетами.
Амрита встретилась с ним взглядом, ион приветливо улыбнулся, обнажив ряд жемчужных зубов. Улыбка была такой обаятельной и теплой, что девочка едва не заплакала от счастья.
— Что тебе нужно? — неприветливо спросил старший у Раму, который не осмеливался подняться и что-то униженно бормотал. — Говори, мы спешим, нам надо готовиться к празднику.
Амрита не сомневалась в том, что жизнь этих людей и есть сплошной праздник, а прекрасный юноша— великий и бессмертный Шива, точнее Натараджа 1.
Раму собрался с духом и, запинаясь, проговорил:
— Я привел свою дочь, чтобы… чтобы посвятить ее богу.
Мужчина пожал плечами. Он не был расположен заниматься судьбой Амриты. Тем не менее жрец приподнял голову девочки за подбородок, заглянул ей в лицо и с сомнением произнес:
— Не знаю, получится ли из нее храмовая танцовщица. Разве что показать ее Иле?
— Девочка подходит для обучения, — вдруг сказал юноша.
— Почему ты так думаешь, Камал?
Тот вновь улыбнулся и произнес одно-единственное слово:
— Глаза!
— Что ж, тебе лучше знать.
Раму понял, что ненужно задавать никаких вопросов. Если Амриту берут в храм, не стоит противиться судьбе.
— Отведи свою дочь вон туда! — Мужчина показал в сторону каких-то невысоких строений. — Спросишь Илу и отдашь ей девочку.
Раму поднялся на ноги, взял Амриту за руку и поклонился. Ему очень хотелось узнать о деньгах, но он не осмеливался задать вопрос. Вдруг служители храма сочтут это оскорбительным и прогонят его прочь!
Если бы Раму приблизился к храму, он бы смог разглядеть, что наружные стены божественного сооружения украшены не только изображениями многорукого На тараджи, но и скульптурами полногрудых красавиц, слившихся в страстном объятии пар. И если бы он немного разбирался в символах, сумел бы понять, что изображают татуировки на груди и плечах жреца: лингам в йони 2, означающий любовное соединение мужчины и женщины. И быть может, догадался, каким образом служат храму «жены бога».
Ила оказалась невысокой стройной женщиной лет двадцати пяти, вся в блестящих золотых украшениях и голубом сари с широкой каймой и расходящимися от талии веерообразными складками.
Раму с поклоном передал ей слова жреца.
Женщина велела Амрите снять одежду и внимательно осмотрела ее тело. Потом заставила девочку поворачиваться в разные стороны, поднимать руки и ноги, выгибаться и наклоняться к полу.
— Ее тело не имеет изъянов. Движения недостаточно свободны, но это можно исправить. Пусть остается, — сказала она и прибавила: — Попрощайся с дочерью, а потом подойди к жрецам— они отблагодарят тебя за то, что ты посвятил своего ребенка богу.
— Не уходи, отец! — воскликнула Амрита, когда они остались одни. Тонкий голосок девочки срывался и дрожал.
У Раму защемило сердце.
— Тебе будет хорошо в храме, лучше, чем дома, — пробормотал он. — Если ты откажешься, Шива может разгневаться. Посмотри, как здесь красиво, как богато одеты люди! А я… мы с Гитой приедем тебя навестить.
Он знал, что это ложь, но ему нужно было уговорить Амриту остаться.
— Вы скоро приедете?
— Да. Очень скоро. Если тебе не понравится в храме, мы заберем тебя домой.
Согретая призрачной надеждой, Амрита глубоко вздохнула и расправила худенькие плечи.
— Обещай!
— Обещаю.
Появилась Ила; она взяла девочку за руку и повела за собой, а Раму поспешно покинул территорию храма. Перед тем как уйти, он отыскал жреца, и тот заплатил ему сто рупий: огромную сумму, на которую их семья могла прожить несколько месяцев. Мужчина облегченно вздохнул: эти деньги окупали любые жертвы!
Ила привела девочку в большое, чистое и светлое помещение с гладким глиняным полом, на котором были расстелены
цветные циновки, а на них лежали шерстяные подушки и полотняные покрывала.
— Здесь ты будешь жить, — сказала она. — А сейчас тебе надо помыться  и  надеть другую одежду.
Она отвела Амриту в купальню и помогла девочке вымыть тело и волосы. Хотя ее прикосновения были мягкими и осторожными, Амрита, даже закрыв глаза, могла сказать, что ее трогают чужие равнодушные руки.
Гита никогда не улыбалась, ласкала редко и мимоходом, и все-таки девочка знала, что мать способна понять и утешить, что она никогда не оставит ее в беде. Дома у Амриты не было ощущения, будто ее бросили в океан пустоты, где она беспомощно барахтается, не зная, как выбраться на берег.
Ила дала новой воспитаннице чистое сари, после чего принесла кувшин молока, вкусные лепешки, чашку хорошо проваренного белоснежного риса и целую гору фруктов. Амрита наелась до отвала, и все же ей не стало радостнее и легче.
Она прилегла на циновку и хотела заснуть, как вдруг в помещение гурьбой вбежали возбужденные нарядные девочки с цветами в искусно убранных волосах и звенящими украшениями. Они остановились как вкопанные, с любопытством глядя на новенькую.
Потом одна из них, красивая светлокожая девочка примерно одного с Амритой возраста, подошла к обомлевшей новенькой и властно произнесла:
— Кто ты?
Девочка встала и посмотрела ей в глаза.
— Амрита.
— Откуда ты взялась? Зачем ты здесь?
Чувствуя враждебность и незнакомки, и возглавляемой ею толпы, Амрита мучительно размышляла, что бы ответить, и вдруг вспомнила слова «прекрасного Натараджи».
— Камал сказал, что я смогу научиться танцевать.
Лицо незнакомки просветлело, словно она внезапно услышала волшебное заклинание.
— Камал? — с улыбкой повторила она испросила: — Ты еще не решила, где будешь спать? Если хочешь, можешь лечь рядом со мной.
— Как тебя зовут? — осмелилась спросить Амрита.
— Тара. Пойдем!
Тара взяла новенькую за руку ипоказала на одну из циновок.
— Здесь.
— Из какой ты касты? — на всякий случай осведомилась Амрита. Она очень боялась, что девочка заявит, что она брахманка или вайшья 1. Тогда им вряд ли удастся подружиться!
Однако Тара спокойно произнесла:
— Я не знаю. Мне неизвестно, кем были мои родители. Они оставили меня на пороге храма.
Амрита растерялась. Она впервые очутилась в обществе, где кастовая принадлежность не имела значения. Она никогда не предполагала, что такое возможно, и не знала, хорошо это или плохо.
— А остальные?
— Из разных каст. И будь ты брахманка, а я— неприкасаемая, — Тара жестко улыбнулась, — если я научусь танцевать лучше, чем ты, я буду выше тебя!
— Кто учит вас танцам?
— Ила. Другие девадаси. Аеще— Камал.
— Он— Натараджа? — В голосе Амриты звучали наивность и надежда.
— Он— храмовый танцовщик. Такой же, как и я, — ответила Тара и, поймав изумленный взгляд собеседницы, пояснила: — Его тоже подкинули в храм. Он необычайно красив и талантлив и потому исполняет роль Шивы на всех праздниках.
— А девадаси?
— Они тоже танцуют.
— Ты— девадаси? — спросила сбитая столку Амрита.
— Пока еще нет, — терпеливо произнесла Тара и в нескольких фразах поведала новенькой ее дальнейшую судьбу: — Для начала ты обязана запомнить сто восемь танцевальных движений, которые придумал Шива, и научиться их сочетать. Если выдержишь испытание, то после того, как на твоем сари впервые появится кровь, ты пройдешь обряд посвящения, станешь женой бога и начнешь служение в храме.
— Кровь? — с тревогой повторила Амрита.
— Да. Обычно это происходит, когда девочка превращается в девушку: бутон раскрывается и  становится цветком.
— Это страшно? — на всякий случай спросила Амрита, и Тара ответила:
— Это— начало новой жизни.
— Ты хочешь сделаться девадаси?
— Это моя самая большая мечта.
Амрита решила держаться поближе к новой подруге. Девочка чувствовала: рядом с Тарой она обретет поддержку и защиту.
Утомленная дорогой и множеством впечатлений, Амрита рано легла спать— в тот час, когда девочки еще вовсю обсуждали храмовый праздник.
Ей показалось, будто она едва закрыла глаза, как вдруг кто-то резко потряс ее за плечо. Это была Тара.
— Вставай!
Ошеломленная Амрита вскочила с постели и захлопала глазами.
Кругом было холодно и темно, и в этой прохладной, неуютной тьме шевелилось множество фигур. Сонные девочки поднимались с циновок, одевались, поправляли сари, наспех причесывались и устремлялись к выходу, спеша и натыкаясь друг на друга.
Душа и тело Амриты бурно протестовали против столь раннего пробуждения, но делать было нечего, иона отправилась следом за остальными.
Ей очень хотелось заплакать, но плакать было нельзя, иона молча страдала, изнывая от желания чудесным образом перенестись домой, сделать так, чтобы все, что произошло с ней за последние сутки, превратилось в сон.
Девочка пристроилась в хвост большой очереди и ждала, когда можно будет плеснуть в лицо холодной водой. После умывания им выдали по горстке риса и глотку молока: едва проглотив скудный завтрак, Амрита вновь захотела есть, потому что давно недоедала.
Удрученная девочка побрела следом за остальными на большую, ровную каменную площадку, где им предстояло заниматься до полудня. К тому времени восток начал светлеть и кружевная листва деревьев четко выделялась на фоне розовато-серого неба. Тающие звезды походили на изящную вышивку серебром по шелковой ткани. Легкие облака напоминали лепестки цветов. Ползущие по земле тени казались длинными и прозрачными.
Храм возвышался на горизонте как огромная глыба, как обещание чего-то грозного и неумолимого.
Ила велела им построиться и повторять ее движения. Амрита не могла уследить за бесконечными поворотами тела танцовщицы и разнообразными жестами. Больше всего на свете ей хотелось вернуться в домик с циновками, лечь и забыться сном. А еще— очутиться дома. Отец был неправ, когда говорил, что главное— не голодать. Главное— не быть одинокой.
Зачем она здесь? К чему этот танец во тьме? Что означает все это? Амрита пыталась следовать за процессией девочек и повторять то, что они делают, но безнадежно отставала и ошибалась.
Ила подошла  ней и поправила спину. Она сделала это негрубо, но повелительно, требовательно и жестко. Амриту несказанно обидело прикосновение неласковых рук, иона едва удержалась, чтобы не разреветься в голос.
К восходу солнца девочка чувствовала себя совершенно измученной, измотанной бесплодными попытками уловить суть того, чему ее пытались учить. Слова и движения Илы не вызывали в ее душе никакого отклика. Тара двигалась во главе шеренги; если она и догадывалась о страданиях новенькой, у нее не было возможности подойти к ней, пожалеть и помочь.
К тому времени как солнце начало припекать, губы девочки пересохли от жажды, а тело болело и ныло, будто пораженное страшным недугом.
Внезапно Амрита села на землю и разрыдалась. Ей почудилось, что внутри лопнула туго натянутая струна или прорвалась невидимая плотина.
Растерянные девочки остановились, потом нерешительно столпились вокруг. Амрита несмела поднять глаза, потому что ожидала увидеть в их взглядах презрение и насмешку.
Ила приблизилась к ней с явным намерением обругать и наказать, как вдруг раздался голос:
— Что случилось?
К ним подошел юноша по имени Камал, которого Амрита вчера по наивности приняла за спустившегося с небес Натараджу.
Шальвары из тонкой струящейся ткани были туго стянуты на талии и перехвачены у щиколоток звенящими серебряными кольцами. Черные волосы небрежно разметались по плечам. Не накрашенные глаза и лицо озарял нежный внутренний свет.
— Эта девочка бестолкова. Она не может повторить ни одного движения и только путает остальных, — с досадой произнесла Ила.
— Возможно, она просто не понимает, чему ее учат, — заметил юноша и обратился к Амрите: — Пойдем.
Девочка покорно встала. Все самое плохое уже случилось. Хуже могла быть только смерть.
Камал отвел ее на край площадки и усадил на большой плоский камень.
— Как тебя зовут?
— Амрита.
— Что с тобой? — мягко промолвил он, заглянув в ее грустные, потускневшие глаза.
Этого тона и этого взгляда было достаточно для того, чтобы слезы полились с новой силой.
— Я… я хочу домой! — всхлипывая и запинаясь, произнесла девочка.
— Домой? — Он кивнул. — Понимаю. У меня не было родителей и другого дома, кроме храма, и в детстве я тоже часто плакал оттого, что хотел «домой», хотел попасть в другое место, где нет окриков, утомительных занятий, ударов бамбуковых палок. Через это проходит каждый, и ты не можешь представить, какими ничтожными покажутся тебе страдания, когда ты получишь награду! Когда впервые почувствуешь, что твое тело повинуется тебе. Твои ноги будут касаться земли, но у тебя будет такое ощущение, будто ты летаешь! Для того чтобы научиться летать, птицам достаточно нескольких часов, тогда как человек вынужден посвящать этому годы изнурительных упражнений. Но… не жалей, Амрита! Когда ты поймешь, для чего рождена, и получишь возможность выполнять свое предназначение, ты обретешь свободу, ибо истинная свобода существует только в человеческой душе.
— Я боюсь, — прошептала Амрита и покосилась на Илу, которая продолжала заниматься с девочками.
— Людей? Их не стоит бояться. Злых людей нет, просто человек тоже имеет несколько ипостасей итак же противоречив, как и бог Шива: он может быть гневным и добрым, разрушающим и создающим жизнь. Впадать в неистовую ярость и становиться доброжелательным и милосердным. Ты должна слушаться своих учителей. А еще— поверить в свои силы. Бери пример с Тары: она захотела стать лучшей и стала.
Амрита вытерла слезы. В присутствии этого человека она не чувствовала себя одинокой. Он умел и утешить, и вселить надежду.
— Почему ты сказал про… мои глаза?
— Потому что каждое движение тела сопровождается движением глаз. Танцовщица должна уметь передать взглядом любые оттенки чувств. Мне кажется, в этом ты способна превзойти остальных.
— Мне придется выучить сто восемь танцевальных движений? — обреченно произнесла девочка.
Камал улыбнулся.
— Дело не в этом. Мало держать в руках нити, надо уметь соткать из них нечто особенное, неповторимое, свое.
Глубоко вздохнув, Амрита задала последний вопрос:
— Ты знаешь, что такое счастье?
— Да, знаю. Счастье— это понять свое предназначение, уверовать в него и следовать ему.
Когда Амрита вернулась на площадку, занятие окончилось. Ила отпустила девочек, и они побежали обедать. Обед был намного сытнее завтрака, но из-за пережитого волнения Амрита почти не могла есть.
— О чем с тобой говорил Камал? — ревниво спросила Тара, отщипывая от лепешки по маленькому кусочку и один за другим отправляя в рот.
— Он сказал, что у меня все получится, и велел брать пример с тебя, потому что ты— лучшая.
Тара счастливо улыбнулась и покровительственно пообещала:
— Не бойся! Ты справишься! Я тебе помогу.
Они вместе прошли под большой навес и уселись на тростиковые циновки. Здесь было прохладно; по земле разметались причудливые зеленые тени.
Вошел жрец, высокий пожилой мужчина в белоснежном одеянии, и принялся нараспев читать священные тексты, время от времени останавливаясь и делая пояснения, в которых Амрита ничего не понимала. Девочка закрыла глаза, расслабилась и задремала. Дул свежий ветерок, монотонные звуки то отдалялись, то приближались, как волны прибоя.
Она резко вскочила, когда жрец протянул бамбуковую палку и больно ударил ее по плечу. Из глаз брызнули слезы, а сердце будто упало к ногам.
Все уставились на нее. Амрита мучительно покраснела и села, стараясь неотрывно смотреть на жреца, который со строгим видом продолжал чтение.
Когда урок закончился, воспитанницы храма получили возможность привести себя в порядок. Они гурьбой побежали в дом. Услышав веселые крики и громкий смех, Амрита догадалась, что их ждет что-то увлекательное и интересное. Потом кто-то обмолвился, что следующий урок будет вести Камал.
Тара, внезапно утратившая свою всегдашнюю невозмутимость, возбужденно прихорашивалась: заплетала волосы, надевала украшения, расправляла сари, покусывала губы, чтобы они заалели, похлопывала себя по щекам и придирчиво разглядывала собственное отражение в небольшое серебряное зеркало. В эти мгновения она напоминала маленькую женщину.
Тогда Амрита еще не поняла, что в сердце Тары живет глубокая, уже недетская любовь. Все девочки любили Камала, но скорее как старшего брата и доброго друга. И только для Тары эта любовь была звездой, что освещает жизненный путь, и призрачной целью, к которой она ежесекундно стремилась, не замечая и не видя ничего вокруг.
Если Камал воплощал в своих танцах любовь к Шиве, то для Тары танец был проявлением любви к Камалу…