Закрити
Відновіть членство в Клубі!
Ми дуже раді, що Ви вирішили повернутися до нашої клубної сім'ї!
Щоб відновити своє членство в Клубі — скористайтеся формою авторизації: введіть номер своєї клубної картки та прізвище.
Важливо! З відновленням членства у Клубі Ви відновлюєте і всі свої клубні привілеї.
Авторизація для членів Клубу:
№ карти:
Прізвище:
Дізнатися номер своєї клубної картки Ви
можете, зателефонувавши в інформаційну службу
Клубу або отримавши допомогу он-лайн..
Інформаційна служба :
(067) 332-93-93
(050) 113-93-93
(093) 170-03-93
(057) 783-88-88
Якщо Ви ще не були зареєстровані в Книжковому Клубі, але хочете приєднатися до клубної родини — перейдіть за
цим посиланням!
Вступай до Клубу! Купуй книжки вигідно. Використовуй БОНУСИ »
УКР | РУС

Шервуд Френсіс - Ночь печали

Часть 1
Глава 1

Малинцин родилась в месяц мали, месяц травы, в год 1500-й по-христианскому летоисчислению. Она была здоровым, сильным ребенком. Роды принимали сообразно с традицией, и, когда она родилась, были произнесены обычные слова: «Ты станешь сердцем дома и не покинешь его». Ее пуповину и плаценту зарыли в пол рядом с прахом умерших членов семьи — возле метлатля, точильного камня, и комалли, сковороды, возле очага и горшков, соломенных циновок для сидения и коробок для пищи.
Так как ее отец занимал высокий пост в ацтекском городе в регионе Табаско, расположенном между Мешико, где говорили на языке науатль, и Юкатаном, где жили майя, ее кали был не просто хижиной с четырьмя стенами без окон и с отверстием для дыма в центре соломенной крыши. Ее семья имела дом с несколькими комнатами, с каменными внешними стенами, с пахучими кедровыми балками, поддерживающими крышу, и дверью, выходящей в большой двор, где росли живописные кусты и целебные травы. Они владели также маисовым амбаром, купальней и небольшим алтарем для служения богам. На самом деле ее звали Малин, но к ее имени добавляли частицу «цин», так как она была ребенком благородного происхождения, принцессой. Род ее матери уступал в знатности роду отца. Мать хранила в чаше с водой обсидиановый нож, чтобы защитить дом от колдунов. Малинцин, единственный ребенок своих родителей, была очень разговорчивой, что не приличествовало женщине даже в благородной семье. И взрослые мужчины соблюдали осторожность в речах, ведь лишь сам император, которого называли тлатоани, то есть «тот, кто может говорить», обладал привилегией свободно высказывать свои мысли. По традиции он говорил от имени народа. Впрочем, ее отец утверждал, что Малинцин — умная девочка, и поэтому, когда придет срок, ее отправят в кальмекак, чтобы она прошла обучение у жрицы вместе с другими девочками из благородных семей до того, как выйдет замуж. Играя во дворе, Малинцин давала каждой вещи новое имя, и вещи говорили с ней на
своем тайном языке. Иногда она слышала голоса против воли, и ночью боги подземного мира шептали ей: «Малинцин, выходи поиграй с нами». Они протягивали к ней свои костяные пальцы и щелкали зубами, на их костях не было плоти. Скелеты неуклюже танцевали, отщелкивая жутковатый мотив. Отец, обнаружив девочку далеко от циновки, приводил ее обратно в дом.
— Малинцин, дитя мое, ночью демоны — цицимитль — выбираются из своих укрытий и пожирают маленьких детей. Самыми ужасными казались призраки женщин, умерших при родах, ведь таких женщин хоронили на перекрестках. Малинцин также следовало опасаться ягуаров и пум, горных львов и койотов. Отец, вызволив девочку из обманных объятий ночного мира, растирал ей ноги и уговаривал злых духов умолкнуть, не искушать его дочь опасными ночными прогулками. Он брызгал
водой на порог дома и просил небеса подарить ей сон без сновидений, чтобы она проснулась, не познав зла. Мать считала, что отец балует дочку и девочку следует держать в доме не только
ночью, но и днем. И действительно, отец позволял Малинцин не прикасаться к ткацкому станку и точильному камню, метелке и веретену, не заниматься обычной женской работой. Он разрешал ей сидеть рядом с ним, когда он разговаривал со сборщиками налогов, приезжавшими
из столицы каждые восемьдесят дней, чтобы забрать одну треть товаров, принадлежавших городу: хлопок, морские раковины, жемчуг, соль, маис и зеленые перья кетцаля. Мать говорила, что добра из этого не будет, ведь так девочка научится презирать женскую судьбу. Отец, занимая высокий пост, должен был следить за тем, чтобы маисовые поля возделывались правильно и все шло своим чередом. Он вместе со жрецами определял подходящие дни для свадеб и посещал празднования, посвященные
рождению ребенка. Также он следил за тем, чтобы все праздники проводились сообразно с традицией.
Когда Малинцин исполнилось семь лет, завершился пятидесятидвухлетний цикл, и миру вновь грозила гибель солнца. Ей позволили сопровождать отца на Праздник первых лучей, проводившийся на горе Уишачтекатль. Когда Плеяды оказывались в центре неба, приходило время для новой церемонии огня, и тогда жертву душили веревкой, а затем вынимали ее сердце из груди кремневым ножом. Жрец вставлял деревянную палку и пластину в грудь жертвы и вращал палку до тех пор, пока не зажигался огонь. Лишь после этого звезды давали знак о том, что мир продолжит существование. Жрец возносил благодарность богу огня, и послы несли огонь во все уголки империи, начиная со столицы Теночтитлана, и затем во все большие города, чтобы жители могли разжечь домашний очаг от искр первоогня. Люди благодарили богов за возрождение хода времени, прокалывая и царапая себе
уши, языки и пенисы колючками кактуса. В дом вносили новые циновки для сна, подметали пол и заново белили стены. На этом празднестве Малинцин впервые поняла, что ее отец участвовал в ритуальных жертвоприношениях и шрамы на его теле свидетельствовали о набожности. Малинцин узнала также, что пленники «цветочных войн» поднимались по ста четырнадцати ступеням самой высокой пирамиды Теночтитлана, столицы народа мешика. Жрецы безжалостно вырезали их сердца. Малинцин сказали, что принесенные в жертву сразу же отправляются на небо к богу солнца Уицилопочтли, который также был богом войны и покровителем мешика. Другим мертвым приходилось странствовать много лет и выдержать множество испытаний, прежде чем они могли присоединиться к богу солнца, и умирать следовало с куском нефрита в волосах, которым платили
желтой собаке за перевоз через темную реку.

Пленников, как и воинов, считали героями, а некоторых из них считали обещанными богу, потому за год до жертвоприношения их начинали кормить и развлекать, к ним приводили прекрасных дев, дарили цветы и роскошные одежды. Обещанные богу умирали, чтобы возродиться вновь. Мать говорила Малинцин, что обещанных богу окружали почетом, и потому они только радовались, что их принесут в жертву, ведь так они могли умереть сообразно с законом, выполняясвой долг. Но во
время весеннего Праздника свежевания Малинцин заметила, что пленных подташнивает от страха. Некоторых волокли к храму насильно, и они вопили, другие же, подходя к священным
ступеням, от страха опорожняли кишечник, оставляя за собой след из фекалий и мочи, — прямое свидетельство их невыразимого ужаса.

Кроме того, была еще и рабыня, которая заботилась о Малинцин. Ребенка этой рабыни избрали послы из столицы, чтобы на празднике принести в жертву богу дождя Тлалоку. Младенцев бросали в волны реки, их слезы делали Тлалока счастливым, и он дарил людям дождевые тучи. Воды небесные питали урожай, спасая жизни людей, но рабыня не считала, что принести своего сына в жертву ради благополучия всей страны — это большая честь. Она не чувствовала себя ни благодарной, ни польщенной, поскольку любила ребенка больше всего на свете. Мать Малинцин говорила, что эта женщина — недостойная представительница империи и следует наказать ее за непокорность, лишив привилегий жертвоприношения. Рабыня рассказала Малинцин, что хочет спрятать младенца от послов, а ведь это было преступление, за которое наказывали чем-то похуже смерти.
Сначала отчаявшаяся мать хотела положить своего малыша в корзину и спрятать его в клумбе с цветами, так чтобы снаружи оставались лишь его нос и рот, а послам она намеревалась сказать,
что ребенок умер. Но Малинцин убедила ее в том, что ребенок непременно заплачет и его все равно найдут. Затем бедная женщина собиралась спрятать ребенка в ветвях дерева или положить
его в сундук, а может быть, отдать родственникам, живущим в другом селении. Но послы нашли бы ребенка и там, а родственников рабыни убили бы за это. В конце концов она
убежала вместе с ребенком в лес. Конечно же, ее мужа покарали смертью, но так и не сумели найти ни ее, ни ребенка. Мать Малинцин сказала, что сам Тлалок накажет рабыню и младенца за ослушание. Чего стоит жизнь одного ребенка в сравнении со всем урожаем империи?
Год спустя до Малинцин дошли слухи о женщине и ребенке, которые жили с обезьянами в джунглях. Говорили, будто они питались той же пищей, что и обезьяны, не разводили костер
и подражали обезьянам в их привычках: искали друг у друга в волосах насекомых и поедали их, а ночью, когда обезьяны укладывались на нижних ветвях деревьев на ночлег, мать и сын
спали вместе с ними. Утверждали, что у женщины выросли волосы на лбу и подбородке, а мальчик не мог изъясняться на человеческом языке, он лишь выл и визжал, а ходил ссутулившись, так что его руки почти достигали земли. «Все это весьма правдоподобно», — думала Малинцин. Ведь толкователи снов говорили, что во сне любой человек может превратиться в то животное, которое назовет, а еще существовали жрецы, умевшие превращаться во все, что угодно, съев пейотль, бутоны северного кактуса или теонанакатль. Вскоре пошли слухи о том, что мальчика убили обезьяны,
желавшие совокупиться с его матерью. Прошел еще год, и возле купальни обнаружили обглоданные человеческие кости. Все решили, что это сделали ягуары. Рабыне с ребенком не удалось
скрыться от них, и, по всей видимости, женщина боялась позвать на помощь, когда на нее напали ягуары, ведь это выдало бы ее убежище, потому она и хранила молчание. Для Малинцин все эти события стали предупреждением, зловещим предвестием того, что может произойти, если не покоряться богам. И все же она не понимала: почему боги жили лишь благодаря смерти, почему землю нужно было кормить кровью, чтобы росли урожаи, почему их город, как и другие города, должен
был платить такую огромную дань столице и почему ее отец, выживший во многих «цветочных войнах» и стригший волосы как тот, кто взял в плен множество людей, тяжело заболел? Да,
именно это и произошло. Ему приходилось принимать перец для того, чтобы работал кишечник, дурман и мак — чтобы не кашлять, торонил — для желудка, анисовые листья и чай из лимонника — для усмирения духа. Семья Малинцин послала за целителями, знавшими толк в лекарственных травах и борьбе со злыми духами. К ним пришли провидцы из соседнего города. Они разбросали маисовые зерна и кости для того, чтобы предсказать будущее. Отца сжигала лихорадка, его плоть таяла. Он не мог встать с циновки, не мог даже поднять голову без посторонней помощи. Под конец он даже не мог жевать и все время лежал с закрытыми глазами, открывая их лишь для того, чтобы с любовью взглянуть на свою прекрасную маленькую дочурку. Когда он умирал, Малинцин держала его за руку.

Ей было девять лет. Несмотря на страх, ей хотелось отправиться вместе с отцом в подземный мир. Когда его прах закопали в земле под очагом, рядом с пуповиной и плацентой Малинцин, девочка
отказалась спать на своем прежнем месте и положила циновку на прах отца. Она мечтала, что он воскреснет, его накидка будет развеваться за спиной, из его черепахового ожерелья брызнут
лучи солнца и отец пойдет по городу, приветствуя свой народ. Собачки, зарытые вместе с ним, станут прыгать от радости из-за того, что они живы. Отец продекламирует стихи — ксочикуикатль,
песнь цветов.

Малинцин, цветочек моего сердца,
Пой обо мне, когда меня нет.
Владыка моей песни,
Мой язык из перьев.

После положенных дней скорби по усопшему супругу мать снова вышла замуж. Ее новый муж не растирал ступни Малинцин, не гулял с ней и не позволял ей сидеть рядом с ним, когда он вел переговоры. Переехав в их дом, он тут же выбросил все оружие отца — его лук и стрелы, дубину и ножи. Тоже занимая высокий пост в городе, он, однако, не имел благородного происхождения,
не умел читать и писать, не знал песен и истории предков. Сыну земледельца из окружения матери Малинцин удалось возвыситься благодаря тому, что он взял в плен множество людей во время «цветочных войн». Это был суровый, неприветливый мужчина с губами тонкими, словно обсидиановое лезвие. Судя по его манерам он не привык к хорошей пище и пенистому какао. Тонкие пальцы и изящная походка Малинцин казались ему насмешкой, вызовом. Каждый день он сталкивался с доказательством того, что его жена раньше возлежала с другим мужчиной, и не мог этого выносить. Он постоянно наблюдал за Малинцин, не позволяя ей покидать пределы его владений. А ведь ей казалось, что она свободна, как птица, как зверь лесной, свободна, как мужчины, которым позволено говорить, танцевать и учить стихи. Она осмеливалась ходить гордо и прямо, убегать от дымного очага на свежий
утренний воздух и в вечерний бриз.

Ее мать говорила:
— Эта твоя утонченность внесла разлад в наш дом. Родной отец утешал ее, когда ей снились плохие сны, а новый муж матери сам являлся к ней в кошмарах. В полусне она чувствовала, как он поднимает ее куитль и уипилли, как берет ее вялую руку и сжимает ее на своем теполли, возбужденном члене. Словно те демоны, которых она боялась, он подкрадывался к девочке, протягивая к ней свои руки, а его черная тень закрывала проем двери. Затем Малинцин слышала, как он будит ее мать, и от ритмичных звуков ночь распадалась на мелкие осколки. Днем муж ее матери вел себя так, будто ничего не произошло, и, якобы выполняя свой долг, порол Малинцин связкой розог, всегда висевших
возле двери. Он отравлял ее дни, крал ее сон. Иногда, ссорясь с матерью, он говорил, что кому-то — но не ему! — придется покинуть дом. Мать Малинцин уверяла его в том, что вскоре у дочери вырастет грудь, она выйдет замуж и переедет в дом супруга. Он кричал: «Две женщины в одном доме?! Две женщины и один мужчина?!» Имей он две жены, все сложилось бы иначе. Малинцин стала молчаливой. Она выкапывала камни из пола, рыла в земле ямы и ела грязь из-под ногтей. Ночью она крепко закрывала глаза и сворачивалась клубочком, чтобы кошмары не могли добраться до нее. Гнилостное дыхание отчима на ее спине, его огромные руки, ползающие по телу, будто черепахи
в тяжелых панцирях… «Матери не говори — это убьет ее. Никому не говори — я убью тебя». Конечно же, она никому не говорила.

Мать ни о чем не знала. Она засыпала, будто прыгала в воду, чтобы никогда не выплыть на поверхность. А затем, когда Малинцин было почти десять лет, мать сказала, что ждет ребенка, о котором они с мужем так долго мечтали. Когда родился мальчик, ему подарили маленький щит, лук и стрелы. На следующий день после Праздника солнца, когда все должны были царапать уши и языки до крови завязанной в узел веревкой, рыбьими костями и колючками кактуса, ее отчим отправился
обходить дома и проверять благочестие и набожность всех жителей города, а Малинцин выскользнула из дома и убежала на маисовое поле, где очутилась среди высоких рядов растений с зелеными скользкими листьями, готовых лопнуть и уронить на землю спелый маис. Она свернулась в клубок, будто собака, собиравшаяся почесать спину. Девочка кувыркалась, как те акробаты, которых она когда-то видела на празднике, прыгала и скакала, выбрасывая ноги вперед, как прыгают кролики.
И тут она услышала странный звук. Малинцин притаилась, как притаился бы заяц, поводя ушами. Где-то на поле зашуршали листья, но это был не легкий шорох от порыва ветра, не тихий
вздох земли перед дождем и не случайный хруст сорняков, вырываемых земледельцем, пропалывающим ряды маиса. Это был неосторожный, неосмотрительный звук, растения грубо раздвигали перед собой: ф-р-р-р, ф-р-р-р. А еще к этому звуку, словно тяжелая барабанная дробь, примешивался гулкий топот тяжелых сандалий. Она увидела, как запестрели накидки, засверкали
на солнце яркие перья, похожие на блестящий черный хвост тукана и красный хвост попугая. Простым людям не дозволялось носить цветные накидки и перья.

Малинцин и раньше видела торговцев майя и знала, что они приходят с юга, чтобы заключать сделки в столице империи Мешико. Они несли в столицу золото, серебро и изумруды, из которых потом делали серьги для губ и носа, а также тарелки, украшенные орнаментом, корзинки с побережья, а еще черные
и красные горшки Оаксаки. Девочка знала, что майя нечего делать на поле супруга ее матери.
Она бросилась бежать, сначала медленно, так как ее тело не повиновалось сознанию, а затем быстрее, со всех ног. Она влетела в дом и заметалась по двору, чтобы поскорее, поскорее найти мать, и, не увидев ее, помчалась к кухне.

— Мама, мама, помоги мне! — жалобно закричала Малинцин. Женщина следила за очагом; младенец был привязан к ее спине.
— Не позволь им забрать меня! — Девочка бросилась в объятия матери. И мать впервые за долгое время прижала ее к груди, похлопала по спине, пригладила волосы. Но когда торговцы вошли в комнату, она оттолкнула дочь.
— Забирайте ее. Малинцин кричала и отбивалась. Два торговца схватили ее за руки, а еще двое — за ноги.
— Я благородной крови. Мой отец…

Крики и мольбы Малинцин встретили лишь ненависть и презрение. Торговцы отдали ее матери мешочек с какао-бобами, медовый пирог и кусок нефрита. Мать отвернулась и, не глядя на дочь, плюнула в костер.

— Я скажу соседям, что моя дочь ушла во сне в лес и обезьяны забрали ее к себе на деревья. Ее укусили скорпионы или змеи, проглотила речная ящерица, она исчезла. Койоты спустились с гор, чтобы съесть ее. Заберите ее подальше от меня. Воскрес ли отец Малинцин из праха, чтобы спасти ее от злой хватки работорговцев?
Нет. Закричала ли ее пуповина из-под очага? Заплакала ли ее плацента слезами лона? Нет.
Перевернулся ли точильный камень, чтобы остановить это? Сплело ли веретено нить противления, соткал ли станок печальную песнь?
Орудия войны и земледелия — пришли ли они к ней на помощь? А боги в тяжелых роскошных головных уборах — спустились ли они с небес на землю, чтобы вступить в бой с работорговцами?
Метла, священный символ порядка, осталась на месте и ничего не сделала. Добросердечный Кетцалькоатль не помог. Мать Малинцин убила девочку-рабыню, которую никто не стал бы искать,
и похоронила ее, выдав за Малинцин. «Это так печально, — сказала она соседям, — моя дочь умерла». К счастью, у матери Малинцин был маленький сын, который облегчил эту утрату, сын, который унаследует землю, дом и владения двух ее супругов.

Глава 2

Работорговцы надели на Малинцин ошейник и прикрепили его к деревянной планке, соединявшей рабов, шагавших в два ряда. Малинцин была лишь ребенком невысокого роста, и потому ей
приходилось быстро перебирать ногами, ступая на цыпочках, ведь иначе ее бы просто тащили за собой. Грубая древесина врезaлась в ее нежные плечи. Эти торговцы несли зерна какао и ванили, шкуры ягуара и оцелота, зеленые перья кетцаля, осколки бирюзы, золотые самородки, порошок из сока магеи и ткань из ее листьев. Малинцин продали в Ваке, в тени старых руин майя, где на полуразрушенных алтарях жили похожие на пауков обезьяны, по широким ступеням стелились лианы, а среди обломков
камней скользили маленькие ящерицы и змеи с красными и черными полосами.
До Вака добирались пешком много дней. Без кактлей, обуви из кожи оленя, ноги Малинцин покрылись волдырями, а к тому моменту, когда ее поставили на рынке среди клеток с кроликами и маленькими попугаями, куч красных зерен и сморщенных чили, они уже кровоточили. Ее купил богатый майя с большим животом и янтарной серьгой в губе. В доме отца Малинцин ела собак, рыб, уток, ласок, а по праздникам индейку. Теперь же она питалась едой для рабов: пчелами, водорослями из соседнего озера, жуками, кузнечиками, червями и всем, что могла найти, всеми зернами, которые она успевала
запихнуть в рот, пока никто не видел, кожурой раздавленных фруктов, стеблями перца, крадеными овощами и остатками кукурузных лепешек — до того как собаки успевали добраться до них. Ее когда-то прекрасные густые волосы стали сальными и редкими, кожа — холодной и бледной, как кукурузные початки. Девочка часто роняла предметы, засыпала за работой, а утром ее невозможно было поднять с циновки. Малинцин снилось, что она по-прежнему маленькая девочка, живущая в доме отца, в городе, где прошло ее детство, что она стоит на площади, стороны которой ориентированы точно на восток, запад, север и юг, что она слушает музыку флейт и труб, сделанных из панцирей черепах. Может быть, боги карали ее? Может быть, боги сговорились и решили наказать ее за то, что она предала свою мать, и поэтому мать предала ее?

Может быть, мать в конце концов обо всем узнала и продала ее из мести? А может, отчим после рождения сына сказал: «Избавься от нее». Малинцин пыталась думать об этом на языке науатль и на языке майя, потому что, несмотря на внутреннее сопротивление, она выучила их язык. Она узнала об их праздниках и традициях, но какими словами, каким ритуальным стихом, какими тайными
звуками, какими значениями в любом языке можно описать мать, которая, не нуждаясь в пище для сыновей, продала дочь? Возможно, зерна ненависти дали ростки в душе ее матери, когда
Малинцин была малышкой, прыгавшей в распростертые объятия отца, была девочкой, забросившей веретено и ткацкий станок, чтобы отправиться с отцом в ритуальный обход? Или дело было
в том, что красота дочери распускалась, словно цветок юкки, в то время как мать, уже давно сорванный цветок, увядала? Может быть, Малинцин слишком много говорила и слишком громко смеялась, показывая зубы и красные прожилки неба? Когда она изучала рисунки в свитках, даривших имена вещам, не оскорбляло ли это ее мать, которая не могла расшифровать ни одного символа? Малинцин была послушной доченькой, принцессой своего отца, она гордилась тем, что легко выучила стихи, посвященные Кетцалькоатлю, и узнала о том, как Курящееся Зеркало подговорил бога-змею взглянуть на свое отражение и познать собственное уродство, после чего тот надел маску. В конце концов Малинцин поняла, что мать обладала собственной мудростью, ведь все женщины знали: как червь ждет своего времени, затаившись в почве, чтобы вонзиться в пятку и потом добраться до сердца, так и все маленькие девочки платят цену молодости и учатся старению. Малинцин могла утешиться толь
ко мыслью о том, что худшее уже случилось с ней и теперь ей нечего бояться. Ничто не сможет ранить ее.

И все же это было плохим утешением. Более того, оно оказалось бесполезным, так как Малинцин не очерствела от унижений и неудач, наоборот, она стала уязвимой к обидам и каждая оплошность лишь увеличивала ее боль. Это она споткнулась, она порезала руку, она потерялась, возвращаясь с реки, она упала в воду по дороге, это ей нельзя было доверить тарелки, это ее тошнило без причины, она спала стоя, ей приходилось опорожнять кишечник по нескольку раз в день, это у нее начинал болеть живот, как только она ложилась на циновку, это она все время плакала. Итак, прошло несколько лет, и, как ее ни натаскивали, Малинцин оказалась неспособна выполнять свои обязанности, она ни на что не годилась, и потому ее вновь отвели на рынок рабов. Существовал закон, сообразно с которым раба, выставленногона продажу в третий раз, могла купить для жертвоприношения гильдия торговцев или группа рабочих, не имевших пленных, чтобы ублажить богов. Когда она стояла на рынке, жалкая и несчастная, на нее почти не смотрели, но купившего ее богатого высокопоставленного майя с жестоким изгибом губ не волновала ее худоба. Он посмотрел на ее зубы, форму носа и глаз, а затем провел ладонями по ее детским бедрам.

— Говорят, она благородной крови, — сказал торговец.
— Это сразу видно, — ответил майя. — По подъему стопы и тому, как она держит голову.
— Она благородного происхождения, обучена языкам, знает науатль высшего сословия и майя-юкатек.

Вскоре она достигнет зрелости и будет также знать, как ублажить мужчину. В течение нескольких дней новый хозяин позволял ей подолгу спать, а по ночам другая рабыня, майя по имени Кай, приносила
ей приправленный специями плов, мелко порубленное мясо, перемешанное с помидорами и завернутое в маисовые лепешки, кашу, разбавленную водой и подслащенную зернами ванили и медом. Эта рабыня

— Кай, девушка-майя, — в отличие от Малинцин никогда не знала своих родителей. Она утверждала, что уверена в своем благородном происхождении: ее любящая мать умерла, а богатый отец зачах от горя вскоре после смерти супруги. Кай заявила, что это знание живет в ее костях и зубах, в ногтях и корнях ее волос. Она была рождена не для того, чтобы стать рабыней, но чтобы выйти замуж за мудрого и богатого мужчину, стать матерью воинов и мудрецов. «Но я и в самом деле принцесса», —
хотела сказать Малинцин, но не сказала, потому что в другом доме все смеялись над ней.
Кай уже вошла в возраст цветения кровью и созрела для того, чтобы время от времени принимать сыновей хозяина на циновке, за что ей давали больше еды. Она делала это ночью, справившись
со всей работой в кухне, и, вообще-то, это должно было оставаться секретом, но Малинцин, лежа в соседней хижине, все слышала — эти звуки были ей знакомы и она понимала, что они означают.

Некоторые женщины не выходили замуж — они ублажали молодых мужчин, живущих в кальмекаках, казармах и проходивших воинское обучение. Малинцин слышала также о женщинах в столице, не обслуживавших юношей в кальмекаках или пленников. Нет, они ходили по улицам после захода солнца или плавали на каноэ по каналам и останавливались, завидев мужчину,
чтобы спросить у него, не нужна ли ему ауианиме на ночь. Такие женщины раскрашивали лица, желтили зубы и не были скромными, как полагалось, они танцевали с мужчинами на празднествах.
Но Кай вовсе не была наглой. Худенькая, как тростинка, она никогда не поднимала взгляда, ходила с опущенной головой, сутулилась и выставляла руки перед собой, будто защищаясь от
ударов, которые могли на нее обрушиться. В новом доме Малинцин поначалу боялась, что ее откармливают для жертвоприношения, а значит, ей следует оставаться худой и уродливой, как Кай, но она ничего не могла с собой поделать. Она много ела, крепла с каждым днем и к началу дождливого
сезона впервые расцвела кровью, превратившись в миловидную девушку с широкими бедрами и большой грудью. Ее волосы вновь стали густыми и блестящими, Кай расчесывала волосы Малинцин каждый вечер, отчего они сияли. Ее губы были сочными и алыми, словно лесная орхидея, а кожа приобрела цвет шкуры оленя. Ее глаза, хотя и не косили, как у всех майя, были большими и красивой формы, черные, словно угли костра.

Во время первого цветения Кай предупредила ее:
— Маакс Каль, Лепечущая Обезьянка, никому не говори, что ты стала женщиной. Я покажу тебе, как перевязываться и мыться, чтобы никто ничего не унюхал. И все же пошли сплетни. Каждый в этом доме был шпионом. Малинцин подозревала, что Кай рассказала обо всем другу детства
Лапе Ягуара, мяснику, а мясник сказал повару, а тот — своей первой жене, а та — хозяину. Дом был полон слухов. Все четыре хозяйских сына вернулись с обучения, и сейчас слуги и рабы говорили
лишь о том, что юноши вскоре отправятся на войну. В тот вечер, когда завершилось ее цветение, Малинцин вывели из хижины, нарядили в новый куитль и красивую чистую уипилли
с вышивкой у шеи. Ей позволили надеть ожерелье из белых ракушек, сверкавшее на ее темной коже, словно луноцвет, а ее густые волосы подняли расческой из колючек кактуса, так что они возвышались
надо лбом, как капюшон ящерицы. Затем ее привели в комнату старшего сына хозяина и заставили возлечь с ним. Он знал, что делать, но заплакал от страха и стыда и забился в угол комнаты,
закрыв ладонями лицо. Малинцин тоже расплакалась, испугавшись, что ее продадут вновь. И все же следующей ночью второй сын хозяина возлег с ней и лишил ее невинности. Ей не было больно,
но, когда он лежал на ней, она отвернулась, слушая кузнечиков и пение ветра в деревьях, и думала о том, какую вкусную пищу ей дадут завтра утром. Она поступала примерно так же, когда супруг
ее матери прикасался к ней и заставлял ласкать его: притворялась спящей и вспоминала истории, что рассказывал ей отец. Теперь Малинцин купалась каждый день, а вечером надевала прекрасные одежды. Иногда к ней приходил один из братьев или даже сам хозяин, а иногда — высокопоставленные гости, проезжие ацтекские купцы и чиновники, люди того же статуса, что ее отец.

Она выучила много диалектов майя, и ее знание языка науатль пригодилось для того, чтобы производить впечатление на благородных гостей из мешика. Она никогда не покрывала лицо
и зубы пыльцой и не наносила на тело раскраску. Уши ей прокололи, но не заставляли царапать их во время праздников, как и делать надрезы на ногах, чтобы те кровоточили, не заставляли
ублажать богов. Ее кожа должна была оставаться гладкой, и потому Малинцин натираласьутиным жиром, смешанным с алоэ. Девушку часто просили играть на дудках, сделанных из костей
оленя, петь, читать стихи, изредка — исполнять танец змеи. Кай показала ей секретный прием, необходимый для выживания.

— Прямо перед тем, как все начнется, каждый раз бери кусочек высушенной живицы деревьев северного побережья, что растут в районе Ольмека, скатай этот кусочек в шар, расплющь
его и расположи у входа в лоно. Хотя мужчина и не помещает ребенка в живот женщины, ибо лишь боги способны на это, его семя требуется для того, чтобы ребенок вырос. Для нас с тобой беременность хуже смерти, так как означает изгнание, лишение крыши над головой и смерть в джунглях в одиночестве.

Малинцин теперь стала выше, чем Кай, и даже выше, чем Лапа Ягуара, друг Кай. Лапа Ягуара родился столь уродливым, что убил мать при рождении, а когда отец увидел младенца — его деформированные
руки и раскроенную до носа губу, — он продал ребенка и уехал в столицу. По крайней мере, так говорили. Лицо Лапы Ягуара было круглым, как солнце, а ладони даже больше лица. Он говорил, что может задушить ягуара одной рукой, если придется. Нос Кай был узким, словно клюв попугая, с маленькой горбинкой у основания, и ее лицо светилось умом, на нем всегда читались любопытство и заинтересованность. Хотя ничего не было известно о ее родителях, очевидно, кто-то заботился о ней, так как в детстве к ее голове прикладывали дощечки, чтобы выпрямить и удлинить лоб, а глаза сделали косыми, как то было принято у майя. По традиции родители вешали какой-нибудь маленький предмет прямо перед лицом ребенка, чтобы глаза начали косить. Малинцин цвела кровью уже более пяти лет, если считать в соответствии с традиционным календарем — по двадцать дней в месяце, по восемнадцать месяцев в году, да еще пять дней на время тьмы, — а по христианским меркам ей исполнилось девятнадцать, когда ее хозяин, сыновья хозяина и все люди в городе вновь отправились на войну. За последние годы случилось несколько войн, стычек с соседними городами, «цветочных войн»,
затеянных, чтобы заполучить пленных для жертвоприношения. Впрочем, эта война была другой: без торжественного представления оружия со стороны врага, без официального провозглашения
дней и ночей, отведенных для ритуальных церемоний. Мужчины взяли луки и стрелы, по обычаю сложенные в центре города, позабыв о головных уборах, боевой раскраске, стихах и танцах. В полумраке перед рассветом воины отправились в бой. Прошел день, два. Женщины оставались в овальных домах, крытых соломой; они молились о том, чтобы их мужчины сражались отважно, а если их возьмут в плен, чтобы они столь же отважно погибли. На третью ночь вернулся касик, вернулся
с поражением: его головной убор перекосился, голени были расцарапаны и окровавлены, а лицо покрылось потом и грязью. За ним ковыляли остатки разбитого войска — раненые, искалеченные,
изувеченные.

Говорили, что для заключения мира придется отдать двадцать молодых женщин, склад маиса, всех индеек, связки копченой рыбы и золотые украшения. Каждый дом сделал свой вклад в этот залог мира. Кай и Малинче выбрали для того, чтобы отдать врагам. Их искупали и натерли мазью алоэ, перемешанной с солью, чтобы их груди и ягодицы блестели, губы им подвели черникой,
а глаза подрисовали углем. Девушек нарядили в куитли, крашенные алой кошенилью, и в уипилли из белого хлопка, презрев закон, запрещающий простолюдинам одеваться в хлопок. Малинцин очень волновалась. Поскольку это была ее третья продажа, теперь ее могли принести в жертву. Кай вцепилась в циновку, потому что не хотела покидать все, что знала, — кухню, где она подбирала объедки, рынок, где она торговала своими изделиями лишь для того, чтобы отдать всю выручку хозяину, пруд с утками, в котором она стояла, пока у нее не распухали пальцы, храм в центре площади, где приносили в жертву пленных, хозяйку, что все время ее била. Лапа Ягуара, которого отправили сопровождать женщин, был в восторге, нет, он был в экстазе. Он прослышал о том, что войско
врага собиралось идти в столицу мешика, в самый центр империи, в красивейший город на земле Теночтитлан. Всю жизнь Лапа Ягуара мечтал увидеть этот город на острове, храм в форме пирамиды,
построенный в честь бога Уицилопочтли, дворец императора Моктецумы, дворец отца Моктецумы, каналы и цветочные сады, знаменитый зоопарк, тренировочный лагерь и казармы воинов Ягуара и Орла. Кай умоляла госпожу пощадить ее, называя ее матерью, так как другой матери не знала.
— Кай, я позабочусь о тебе, — предложила Малинцин, ненавидя Кай за слабость и отсутствие гордости.
— Как ты позаботишься обо мне? Ты тоже рабыня. Сейчас Малинцин оставалось надеяться лишь на то, что перед смертью она сможет вернуться к своему народу, говорившему на языке науатль.
— Я буду твоей новой маленькой мамочкой, Кай. Не бойся…
— А я буду твоим папой, — добавил Лапа Ягуара, и его голос захлебывался, как визг женщины. Малинцин не нравились его шутки, потому что, пытаясь быть с ним приветливой ради Кай, она все же подозревала, что Лапа Ягуара вовсе не был другом и защитником Кай, — он выдавал ее секреты хозяйке, когда ему это было выгодно.
— Наш новый хозяин, должно быть, разумный человек и сильный воин, ведь он заслужил столь щедрый дар — двадцать женщин, еду и украшения, — сказал Лапа Ягуара, когда они шли вниз
по берегу.

Касик и его свита возглавляли процессию. Барабанщики отбивали ритм, и гулкие тяжелые удары подчеркивали позор поражения. Носильщики в простых набедренных повязках, макстлатлях,
тащили корзины с маисом, между которыми были натянуты веревки с рыбой и подвешенными за лапы живыми индейками. Несчастные птицы отчаянно били крыльями по воздуху, а затем их крики постепенно поглотила ночь. За носильщиками двумя колоннами шли двадцать женщин. Некоторые плакали, другие же храбро смотрели вперед, на костры, горящие на берегу. Огромные
храмы с гигантскими белыми гребнями, освещенными луной, качались на черной воде. У Малинцин сжалось сердце. На берегу она увидела чуждых богов, чей приход был предсказан знамениями
в столице. Все оказалось правдой. Существовало пророчество о том, что Кетцалькоатль вернется по Восточному морю, чтобы заявить о своем праве на землю. И вот он пришел, а она увидит
его собственными глазами. Она, Малинцин, впервые проданная своей матерью в возрасте десяти лет, она, которая провела в рабстве девять лет. Это был год Одного Тростника, весна 1519 года.